Как выразился изящно господин Парамонов с радио «Свобода» — «Автор продолжает искать истину, не подозревая, что истина в гонораре».
— Так и сказал? — захлопал АГ чёрными ладошками. — Спиши мне эту песню!
— Уже списал, дарю для Суда. Истина для таких господ если и есть, то она вроде пушкинской Золотой рыбки, должной служить у старухи — цивилизации «на посылках». Чем это кончилось — всем известно.
Итак, Иосифу оставалось лишь одно — заставить засыхающее дерево функционировать в соответствии с Замыслом — все его части согласованно служить Целому. Это была основа его идеологии, он принуждал их это делать. Ну а иные, лучшие «листья» Иосифа, служили Замыслу жертвенно и радостно, хоть и не верили в божественное своё происхождение, зная, что скоро облетят и исчезнут, просто став удобрением для будущих листьев и жизни Дерева.
Это делало их подвиг ещё более прекрасным и трогательным — не ведающих, что Дерево растёт к Небу, и давший кому-то жизнь сам становится жизнью. «Все да едины будут» во имя исполнения Замысла, который есть Жизнь — вот девиз царствия Иосифа. Так за что же им, листьям — и рабам, и сынам, и наёмникам — судить его, спасшего их, избавившего от страшной участи бесполезных засохших ветвей, которые, по грозному Божию определению, «отсекают и бросают в огонь»? За что судить человека, который, увидав умирающее дерево, попытался спасти его? Пусть даже не строго по закону, неумело, порой варварскими методами, но всё же СПАСТИ!
Он прозрел Божий Замысел исторического процесса — формирование преображённого Нового Адама, богочеловека, способного жить в Царствии, где каждая животворящая клетка, /дающая другим жизнь/ станет необходимой составной частью этой единой вселенской души богочеловечества. Где каждая часть — вечна, неповторима и бесценна… Если осознает и исполнит на земле своё предназначение — животворить, сеять в жизнь.
«А в общем, надо просто помнить долг, от первого мгновенья до последнего…» — как пелось в самом популярном советском сериале. Лучше не скажешь. Ты получил от Творца в долг жизнь, силы, здоровье, таланты, разум и должен, реализовав их, исполнить то, для чего призван. Помнить ДОЛГ, возвращать его «от первого мгновения до последнего» — таков путь в Царствие. Путь этот индивидуален, нельзя сказать, что государство Иосифа всех вело к Жизни. Но можно твердо сказать, что оно уводило от «смерти второй».
«Выйди от неё, народ Мой»…
Иосиф пытался «кроить новые мехи», сам быть «инженером человеческих душ», способных жить в «будущем веке» и отчаянно призывал, а то и принуждал служителей культуры, обладающих даром слова, стать его соратниками. Они это делали плохо, с кукишем в кармане, и Иосиф втайне презирал и ненавидел их, предающих не столько его лично, но Дело.
Варя оказалась, как всегда, права. После нескольких младенчески-светлых, беззаботных и умиротворённых дней придёт предотъездная суета и суматоха, на тридцатое августа уже была заказана машина. Варе надо было готовить детей к школе, срочно что-то выкапывалось, солилось, консервировалось, закатывалось. Выдохшийся в погоне за недосягаемым Фавором Ганя бросил кисти и то спал, то впадал в отчаянье, раздражался, взрываясь по малейшему поводу, и бывал совершенно несносным, терпя только общество Иоанны. Благо свою работу она благополучно сдала. Теперь они практически не разлучались, спасаясь от непривычного разора вокруг, всех этих ящиков, корзин, банок, крышек, одуряющих запахов, беготни и криков. Уходили в лес или на озеро, захватив с собой хлеб, яблоки и книжки, и всё вроде бы было по-прежнему, но нет. ЭТО, тёмно-душное и жаркое, как предгрозовое дыхание, надвигалось на них, выжидало, и оба его ощущали всё острей. Уже не сплетали гуляя, по-детски руки, старались не касаться друг друга, прятали взгляды, но чем более они отодвигались, тем неудержимее их тянуло друг к другу, и бросало в жар, каждая клетка трепетала, казалось, от случайного взгляда или прикосновения. Как плюс и минус. Ближе, ближе… Предвкушение огненного, как молния, соединения и смертельного стремительно-блаженного падения в бездну. Оба понимали, что это совершенно невозможно, они стали бояться друг друга и самих себя и в глубине души радовались, что приближается тридцатое, когда все, кроме деда, уедут. А следом и Иоанна отвезёт свои и ганины вещи в Москву, картины — на квартиру к Златовым, а сам Ганя поедет в Лавру, где начинаются занятия. И видеться они будут крайне редко, и их отношения снова обретут неземную чистоту и бесплотность, и можно будет при слове «Ганя» не замирать в смертельно-сладкой истоме сползания в пропасть, а как прежде, будто два крыла одной птицы, невесомо парить над этой пропастью.
Был ещё некто третий, заметивший перемену в их отношениях. Последние несколько дней Иоанна часто ловила на себе до неприличия неотвязный сумрачный взгляд Глеба. Глеб тоже не принимал участия в предотъездных хлопотах, которые его заметно раздражали, демонстративно сидел на скамье в глубине сада у калитки. Иоанна с Ганей вынуждены были всякий раз проходить мимо, он едва откликался на приветствие, сверлил взглядом, а накануне отъезда, поймав Иоанну одну, жестом приказал сесть рядом.
— Ехала бы ты сама, Иоанна. А Игнатий с нами, на машине.
— Там ведь кузов открытый…
— Ничего картинам не сделается, погоду обещают хорошую, плёнкой прикроем. Уезжай, Иоанна.
Она всё поняла, молчала растерянно.
— Не обижайся, ты же умница, сама всё знаешь. Дай ему свободу, слышишь? Игнатий принадлежит Господу.
— Я это знаю лучше тебя. И вообще… Может, ты позволишь нам самим…
— Не позволю! — рявкнул Глеб, — Знаю, ты на всё согласишься, и мужа бросить, и матушкой стать, и сама в монашки… Но нет, никогда! Пусть хоть он вырвется! Нет, уж ты погоди, послушай… Ты знаешь, я люблю Варю, детей, но один Господь знает, как я завидую Игнатию… Что он свободен, принадлежит лишь Небу… Избранничество, царский путь… И я бы мог… Господь иначе распорядился, у меня свой крест, жаловаться грех, но… Смотри, Игнатий возненавидит тебя!..
Возможность ганиной к ней ненависти была настолько нелепой, что Иоанна усмехнулась невольно, чего, видимо, не стоило делать, ибо Глеб, окончательно рассвирепев, хотел выкрикнуть что-то совсем уж непотребное в её адрес, но сдержался и ринулся к дому.
Бедный Глеб в роли Пигмалиона! Ученик превзошёл учителя. О эта жажда свободы и полёта… Как несовместима она с необходимостью «в поте лица зарабатывать хлеб свой», выращивать детей в каждодневной суете, несовместима с этим Божьим проклятием — «смертию умрёшь»… Продолжить род… и исчезнуть с лица земли. Иоанна прекрасно понимала Глеба и не обижалась. «Материя» опутала его по рукам и ногам. Многие из лужинцев с многочисленными детьми, грядками, вареньями и соленьями, многословными обязательными, зачастую формальными холодными молитвами и бухгалтерским подсчётом грехов, — они придавлены к земле, — думала Иоанна. Вот почему её не влекло к ним. Суровый приговор: в поте лица хлеб, в муках дети, терние и волчцы… Угодная Богу жизнь — терпеливое несение креста. В этом послушании родовой необходимости — их путь к спасению, к вечности.
Потому что там, в миру — игры. Будь то «чистое искусство» или игры политические, где вместо карт и шахматных фигурок — судьбы людские. Или примитивные утехи плоти, ярмарка тщеславия, обладания — всё это дерзкие опасные игры, ведущие в никуда.
«И вырвал грешный мой язык, и празднословный, и лукавый…». «И если глаз твой соблазняет тебя — вырви его»… Вырви! Если не можешь быть сыном, будь рабом, но не ослушником… Земная жизнь с её страданиями и неизбежной смертью имеет смысл лишь как некая исправительная темница, иначе был бы правомерен бунт Ивана Карамазова против замкнутой злой темницы, не имеющей выхода в Небо. Всё правильно. Кто не в послушании Богу, тот служит дьяволу, — говорят святые отцы, — «Кто не с нами, тот против нас», ибо человеческая воля — воля бесовская.
Есть рабы, есть сыны, подобные Гане… А она? Кто теперь ты, Иоанна? Уже не «внешняя», как они называли чужих, но еще даже не раба. Теплохладная и бескрылая, умершая /как ей самой казалось/ для земли, но не родившаяся для Неба. И поэтому Глеб всерьёз думает, что она способна причинить вред Гане… Неужели он не понимает, что это немыслимо, что она скорее умрёт? Однако паника Глеба передалась и ей. Может, он действительно прав и им грозит опасность? Может, в самом деле, лучше мигом собраться, завести машину и удрать? Ганя всё поймёт и будет благодарен, наверное… Но Боже, какой позор! Неужели она и вправду собой не управляет? И потом — это, скорее всего, их последние часы вдвоём — вечер, ночь и завтрашняя поездка вместе в Москву, о которой она так мечтала… Картины на заднем сиденье, всё прочее в багажнике, а впереди — они с Ганей, плечом к плечу. И скорость — не более семидесяти, а лучше вообще шестьдесят, чтоб, не дай Бог, не тряхнуло картины. Несколько лужинских пейзажей, этюдов, портретов, включая замечательный портрет Егорки, где тот ей особенно кого-то напоминал. И Ганину муку — так и не завершённый «Свет Фаворский». Она будет ехать еле-еле, и остановится время…