На обязательный фуршет я, к сожалению, не остался. Надо было ехать на годовщину смерти Гены, родственника Коли Агапова.
Закончил читать «Щепку» Владимира Зазубрина. Это ЧК в конце двадцатых, начале тридцатых годов. Автор наверняка многое познал на своей шкуре, но вещь отчасти несправедливая. Я полагаю, что М. О., рекомендующая эту повесть как обязательное чтение своим студентам, поступает не очень правильно. Повесть трудно понять вне исторического контекста, да и сама по себе она написана между внутренним озлоблением, литературным ходом и социальным знанием. Но запоминается. Хотя я твердо знаю, что так не может быть. Я вообще не понимаю, что такое классовая борьба. Это классовое озлобление очень напоминает родовые междоусобицы, когда людьми двигал инстинкт. «В другом углу, синея, храпел поручик Снежницкий. Короткой петлей из подтяжек его душил прапорщик Скачков. Офицер торопился — боялся, не заметили бы. Повертывался к двери широкой спиной. Голову Снежницкого зажимал между колен. И тянул. Для себя у него был припасен острый осколок бутылки». Это озлобление вне литературы и даже вне летописи времени.
7 ноября, воскресенье. Весь день 6-го сидел дома, выправил один файл дневников и восьмую главу романа. Мой дневник — это тоже роман, где каждую страничку предстоит сначала прожить. Мне иногда кажется, что я совершаю некоторые поступки, чтобы потом их описать. Иногда это даже труднее, чем просто что-то «сочинить». Воистину здесь все оплачивается собственной кровью, а что такое время, как не кровь нашего существования.
По привычке, хотя с А. С. Вартановым мы договорились одну неделю пропустить, формулирую свои телевизионные наблюдения. Здесь я отметил бы два выступления, оба на первом канале. Одно в передаче у Сванидзе — это чтение Этушем довольно тенденциозно подобранного отрывка из книги Шаляпина «Маска и душа». К празднику подбиралось, про большевиков, и действовал в отрывке мой старый знакомый Эйно Рахья, которому безгранично доверял Ленин. Все это происходило в музее Шаляпина на Садовом, открытом, кстати, при советской власти. Так что же, этот народный артист СССР, до сих пор, наверное, гордящийся своим званием, льготы для владельцев которого не отменены, не понимал, что он делает? Значит, специально приехал старичок в музей, чтобы просто поблистать? Не снимая долю вины за эту счастливую задумку со Сванидзе, я все же полагаю, что и для старичка это подловато. Может быть, и членом партии был, и партийные тексты, наверное, играл, а не только «Кавказскую пленницу». Второе выступление — это убийственно точно найденная Доренко, которого еврейская интеллигенция называет фашистом, «многоходовка»: праздничное выступление одряхлевшего, в стареньком костюме Егора Лигачева и врезанное в него выступление Евгения Примакова, тогда директора института, на XIX партконференции. Старик Лигачев ничего не сдал, никого не предал и спокойно может глядеть в свое прошлое. В принципе, он-то и оказался прав: «Борис, ты не прав!» А вот Примаков, оказывается, говорил о партии, которую позже сдал, о ее необходимости для страны и прочее. Этот социалистический экономист, потом оказавшийся сторонником капитализма и частной собственности. Я думаю, что перед выборами более серьезного удара Примакову не получить. Характеристика получилась убийственная: двурушник и перебежчик. Большая политика, большие хлопоты. Ай да Доренко, ай да сукин сын!
Завтра дочитаю домашние задания студентов и верстку кафедральной книги.
9 ноября, вторник. Завтра везу Ирэн Сокологорскую в Ясную Поляну. Созвонились с Владимиром Ильичом Толстым.
Говорил по телефону с Ильей Шапиро: все те же знакомые проблемы — не платит. Орехов платит, «Машинпекс» платит, а Шапиро, как и Финкельбаум, — не платит. Должен институту 51 тысячу долларов.
Вечером смотрел передачу «Глас народа». Невнятный диалог Св. Горячевой и Анат. Чубайса. Жуткие, специально подобранные старики и специально подобранная, глупая, из хороших семей молодежь. Все без собственных мыслей, с исключительным стремлением уесть друг друга. Молодежь суетилась задать вопрос и попасть в кадр. Все хорошо, по-телевизионному складывают плоские слова.
Много было телевизионных толков о 10-летии падения Берлинской стены. М. Ростропович при помощи политики привлекал внимание к своей уже плохо играющей виолончели. Принимал поздравления Горбачев. Германия не без его помощи объединилась, Россия — распалась.
В «МК» прочел заметочку о падении популярности Киркорова.
10 ноября, среда. Над Тулой до сих пор красуется надпись «Значение Тулы для республики огромно. В. И. Ленин», но Тулу пролетели мигом, дома старые, дома безобразно новые, машины, люди, притворяющиеся заграничными и богатыми, заводики, заводы, река. Как зубы, одинаковые коттеджи для новых русских тульского разлива. Никто в них не живет, слишком дорого содержать охрану, топить и прочее. Но чтобы было, чтобы как у американских миллионеров. Русские «американцы». Лозунги старые и новые, выборный плакат с нашим мэром Лужковым, экс-премьером Примаковым и специалистом по криминалитету Яковлевым. Дошли, дошагали, Лев Толстой, кажется, за неделю или за десять дней доходил до Москвы пешком. Эти долетели. Этим немыслимо хочется власти. Мне иногда кажется, что власти всем нынче хочется уже не для власти и дела, а чтобы за старые дела не забирали.
«Ясная» на меня, как и всегда, произвела огромное впечатление. Хотелось плакать, ведь впервые я попал сюда лет сорок назад, ничего почти не изменилось, а я уже старик. Встретил, как и обещал, Владимир Ильич Толстой. Вокруг него кружатся телевизионщики, но я-то представляю, какая это нагрузка, представляю, что в нашем государстве все может держаться только старанием одного человека-энтузиаста. Владимир Ильич обещал, если от него отстанут, с нами пообедать, но я уже заранее вижу, не сможет, не успеет.
Экскурсию провела Татьяна Васильевна Комарова. Я специально вставляю в дневник имя этой замечательной женщины, хранительницы музея. Рассказывала она упоительно. Какой чудесный и живой музей. Но есть что хранить и есть вокруг чего строить. В шкатулках хранятся те же письма и фотографии, в письменном столе писателя — письма и черновики. Все, как и было. Диван, на котором родился писатель и на котором в войну спал немецкий офицер. Этот диван мы встречали в «Войне и мире». Висят в стеклянных шкафах зипуны, пальто и толстовки Льва Николаевича. Стоят его ботинки и «мокроступы», все заботливо отреставрировано. Размер обуви у него, судя по всему, — 44-й, а рост, как мне объяснили, — 181 см. Вот тебе и маленький сгорбленный старичок за сохой! Вспомнили, что в 1917 году крестьяне отстояли усадьбу от погрома крестьян из других деревень, охраняли усадьбу рабочие ближнего металлургического завода. Знакомые портреты, знакомая столовая. Здесь за столом когда-то Толстой раскладывал пасьянс: «Если сойдется, Катюша Маслова выйдет замуж за Нехлюдова». Вот тебе и все литературоведе-ние.
Впервые я попал в прежде закрытую комнату Софьи Андреевны. Вообще-то уходящий от нее старый Толстой поступил плохо, это был сплошной эгоизм. Он ушел, кладя последние мазки на свою биографию мирового писателя. Хороши и Душан, и дочка, не предупредившие мать. Все спасали свое место в мировой истории. А С. А. до своей смерти вышивала монограммы на белье гр. Толстого и переписывала в реестрик книжки в библиотеке. Много бы он написал без нее? В фундаменте великого писателя почти всегда великая жена.
По дороге Ирэна рассказывала разные французские истории. Я теплею. Поговорили о юбилее Айтматова, куда Чингиз Терекулович не удосужился позвать ни одного французского писателя и ни одного переводчика. О Сергее Хрущеве, с которым Сокологорская встречалась в Америке. Тоже, наверное, говорил, как его притесняли. Ученый и инженер-ракетчик уехал, чтобы читать в заштатном университете какую-то политическую дрянь. Жил в России хорошо и уехал, чтобы жить лучше и питаться жирнее. Как беззастенчиво дети предают своих отцов.