Можно отметить, что идеолого-генетическую парадигму отличает характерный для либералов скептицизм относительно возможностей государства, так же как и других, созданных человеческим разумом институтов, решать социальные проблемы. В то же самое время рационально-телеологическую парадигму, напротив, отличает излишняя самоуверенность в своей способности найти искомый рецепт решения социальных проблем.
Рационально-генетическая парадигма, напротив, ориентирована на перманентный проблемный анализ возникающей ситуации с фокусированием на проблемно интерпретируемую обратную связь. За все приходится платить. Эта парадигма, выигрывая в содержательности, в проблемном подходе, зачастую проигрывает в целенаправленности, в возможности формирования консолидированной цели модернизации, в создании предпосылок для последовательной реализации выработанных задач.
Если телеологические парадигмы, как правило, связаны с авторитарными или тоталитарными политическими моделями, то генетические, напротив, - с демократическими системами. Плюрализм позиций серьезно затрудняет как их консолидацию при выработке целей, так и мобилизацию при их осуществлении. Кроме того, необходимость сохранять электоральную поддержку зачастую приводит к отказу от модернизационных проектов, чреватых ухудшением (пусть даже временным) социального положения целевого электората инициаторов реформ. Демократические системы в принципе трудно ориентировать на долгосрочные модернизационные проекты.
Модернизация «снизу» хороша в качестве лозунга, но требует крайне серьезных и многообразных предпосылок. Здесь, наряду с системой рациональных, разнообразных социально распределенных субъектов модернизации, включая сюда и государство, необходима еще и система рациональных акторов этой модернизации.
Однако, при всех проблемах реализации рационально-генетической модели, ее отличает одно, но крайне ценное преимущество. При сохранении в ее рамках каналов социальной рефлексии, способности своевременно вскрывать возникающие проблемы такая модель модернизации не доводит до глубинного кризиса, способного напрочь взорвать модернизационный процесс.
Дело рационально-генетической модернизации, как говорится, трудное, но отнюдь не невозможное.
В своей классической работе Карл Поланьи так характеризует аналогичный процесс: «…государства, которые по своим внутренним причинам не желают сохранения статус-кво, могут быстро осознать слабости соответствующей институциональной системы и активно содействовать ускорению создания новых институтов, более выгодных с точки зрения их интересов. Подобные страны подталкивают вниз то, что уже рушится, крепко держатся за то, что - движимое собственным импульсом - развивается в удобном для них направлении. В таком случае может показаться, будто эти страны и положили начало процессу социальных перемен, тогда как в действительности они лишь извлекают из него пользу, а порой даже искажают общее направление процесса, чтобы поставить его на службу своим целям» [36].
Трансформационный анализ социального функционирования целого ряда стран «обобщенного Запада» показывает как преимущества, так и недостатки рационально-генетической модели. В частности, следует обратить внимание на взаимосвязь конкурентной демократии и проблемного подхода. Политический процесс, связанный с представлением спектра разнообразных интересов, по большей части носит проблемный характер.
Можно заключить здесь наше обсуждение тем, что выбор парадигмы зависит как от настоятельности вызовов истории, так и от тех темпов модернизации, которые диктуются этими вызовами, от масштаба издержек, на которые общество готово идти ради ответа на них. Важным фактором выбора парадигмы является также и характер социальной мобилизации, который в большой мере определяет способ соотнесения предстоящих издержек и выгод. Очевидно, что идеологические парадигмы, переводящие соответствующие оценки в метафизическое пространство, обладают значительным преимуществом при вхождении в модернизационные проекты, но одновременно связаны с большими рисками их провала.
Априорные оценки предстоящих жертв почти всегда кардинально расходятся с постериорным подведением исторических итогов. Но именно поэтому при анализе модернизационных проектов так важно видеть те вызовы, на которые они реально отвечали. Например, следует учитывать, что советская модернизация 30-х годов осуществлялась перед лицом остро ощущаемой угрозы иностранной интервенции. В результате такого самоощущения широких слоев общества и сверхмобилизационных устремлений власти эта модернизация велась методами военного времени. Такое понимание позволяет иначе оценивать те издержки, на которые было готово идти и шло на деле советское общество. Но это вовсе не означает согласия с подобными методами в других исторических условиях.
Выше мы уже отмечали, что успех сопутствует тем проектам, которые в полной мере учитывают специфику собственного странового развития. Соответственно выявление особенностей развития нашей страны абсолютно необходимо для реалистичного отечественного проекта модернизации. Видимо, не без влияния подобного рода соображений в последние годы возрос интерес к выявлению особенностей российской модели развития.
Поиски специфики
Фокусом нашего рассмотрения является не просто выявление специфики развития России, но включение ее в типологию парадигм модернизации.
В силу смены доминирующих идеологических пристрастий в нашей стране существенно возросло влияние макросоциальных, социокультурных подходов в противовес раннее властвовавшему экономическому детерминизму. Это действительно возвращение к большой отечественной традиции. В основе острой дискуссии, участниками которой были западники, славянофилы, а позднее и народники, лежали различия во взглядах относительно того, насколько реформы XVIII-XIX веков соответствовали российской идентичности; имели ли они позитивные или, напротив, негативные последствия; как эти преобразования воздействовали на социокультурный фундамент развития России.
Справедливости ради следует отметить, что такая дискуссия продолжалась и в послереволюционные годы, не только в эмигрантской среде (прежде всего Николай Бердяев и Георгий Федотов), но и в отечественном андеграунде (Александр Ахиезер) [37].
Во многом эти обстоятельства обусловили сегодняшнее преобладание социокультурного подхода, остроту дискуссий о роли российской культуры в судьбе отечественных преобразований. В новых обстоятельствах возродились и неозападники, исследовавшие причины отклонения развития нашей страны от магистрали «нормального», то есть западного развития, ищущие пути возврата на эту магистраль; и неославянофилы, отстаивающие принципиальную непригодность западных моделей для плодотворного развития России.
Анализ характера отечественного развития показывает, что в течение длительного времени, со времен раскола, развитие России осуществлялось в виде телеологического воплощения властью идеологически сформированных проектов. Использование концепции «Москва - Третий Рим» как государственно-политической идеологии; попытки «европеизации» России, энергично проводившиеся в разных модификациях Петром I, Елизаветой, Екатериной Великой, Павлом I; «строительство социализма», как в ленинско-сталинской, так и перестроечной модификациях - все эти проекты различаются лишь идейными источниками целевых ориентиров. Их объединяет принцип идейно вдохновленного силового переустройства государства, экономики и общества.
36
Поланьи К. Указ. соч. С. 40-41.
37
Бердяев Н. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века //О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 43-272; Федотов Г. Будет ли существовать Россия? О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 450-462; Ахиезер А. Россия: критика исторического опыта. В 2-х томах. Новосибирск, 1997.