Идеолого-телеологический тип развития характерен и для реформ, проводимых в России в 90-е годы XX века, направленных на внедрение «сверху» институциональных норм политической демократии и рыночной экономики.
Имеются и альтернативные позиции. Так, Александр Ахиезер, Игорь Клямкин и Игорь Яковенко отстаивают позицию о растущей в дооктябрьский период роли либерально-демократической компоненты развития. Это, на наш взгляд, вменение истории иного смысла. Так, например, указывается на попытку Александра III «монопольно представлять интересы всех социальных групп вместе и по отдельности». Но вряд ли концепция власти Александра III вообще включала понятие социальных интересов [38]. Скорее здесь присутствовало синкретическое представление о народе.
Предоставим слово Константину Победоносцеву - неоспоримому идеологу этого царствования: «Россия была сильна благодаря самодержавию, благодаря неограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царем. Такая связь русского царя с народом есть неоцененное благо, народ наш есть хранитель всех наших доблестей и добрых наших качеств; многому у него можно научиться!» [39]
Кроме того, в работе Ахиезера, Клямкина и Яковенко игнорируются различия в содержании моделей деятельности на разных этапах отечественного развития. Ведь для ведущих культурологов вполне очевидно, что вечевая демократия, глубоко погруженная в традиционный мир, кардинально отличается по своим мотивам и способам принятия решений от модерной демократии, основанной на индивидуальном выборе, универсалистских ценностях. В свою очередь утверждение таких ценностей невозможно, как показывает история феодальной Европы, без этапа централизованной монархии. Универсалистские ценности на этом этапе становятся не только важным этическим регулятором, но утверждаются в качестве оснований для институционального функционирования.
Не следует абсолютизировать и мобилизационную специфику России. Признавая большое значение этой компоненты отечественного развития (значимость которой, впрочем, сильно менялась на отдельных исторических этапах), следует указать на вторичность этой характеристики. Выше мы уже отмечали тесную связь между следованием идеолого-телеологической парадигме, с одной стороны, и мобилизационным характером власти - с другой. Следование этой парадигме всегда влечет за собой мобилизацию. И здесь Россия совсем не уникальна. Каждый раз, когда где-либо начинали воплощать в жизнь идеологический проект, всегда за этим следовала мобилизация. Варьировалась лишь степень такой мобилизации, и в особенности - виды суперценностей, выступающих ее основой.
Так, например, социальная мобилизация периода посткоммунистического транзита стран Восточной и Центральной Европы была связана с суперценностью - национальным освобождением от «гнета Москвы». Многие современные проблемы в этих странах как раз вызваны тем, что мобилизационное напряжение снижается, начинается переход к рациональному осмыслению ситуации. Этим же обусловлены и попытки, проявляющиеся в ряде стран Восточной Европы, оживить увядшую суперценность, вернуть мобилизационное напряжение, уйти от необходимости решать накопившиеся новые проблемы развития.
Специфика российской модели
При анализе модели российской модернизации следует выделить специфическую особенность российской трансформации и модернизации - низкое значение этических оснований функционирования социальных институтов, связанных с ними моделей социального действия. В силу этого необходимо прояснить специфический характер социального функционирования, базирующегося на иных, прежде всего религиозно-идеологических, основаниях.
Много написано о сакральном характере российской, а затем и советской власти. Это вполне объяснимо с учетом доминирования идеолого-телеологической парадигмы. Но тогда требует объяснения необычайно высокий статус идеологии в нашей стране - именно он создавал предпосылки для идеологической мобилизации, массового энтузиазма, блокировавшего рациональный анализ ситуации.
Выше мы не раз обращались к классической логике: секуляризация, снижение роли религиозных ценностей вполне компенсируется ростом значения универсалистских ценностей. В большой исторической перспективе такое обобщение вполне правомерно. Но следует обратить внимание и на то, что все индоктринации Просвещения осуществлялись в отношении общества с глубоко укорененными религиозными традициями, и в результате был сформирован сложный синтез религиозных и модерных ценностей. Таким образом, несмотря на неизбежные кризисы, этические основания институциональной модели все же сохранили свою устойчивость, хотя одновременно сильно эволюционировали.
Сколько бы критики викторианской морали, включая великих Бернарда Шоу и Оскара Уайльда, ни издевались над этосом, жестко определявшим нормы поведения джентльмена, его наличие трудно отрицать. Хорошо известна статистика спасшихся при катастрофе «Титаника»: из пассажиров первого класса спаслись практически лишь женщины и дети, а среди пассажиров второго и третьего 80 процентов оставшихся в живых - мужчины. Нормы, довлевшие над «высшим» классом, были более значимы, чем даже инстинкт самосохранения.
Несмотря на хорошо известные в отечественной истории примеры индивидуальной и коллективной жертвенности в лихую годину, трудно привести аналогичные примеры высоконравственного поведения наших «высших» классов. Как представляется, причины в том, что российская модель этической эволюции была кардинально иной, чем на Западе.
Для понимания истоков этих отличий следует обратиться к Павлу Милюкову, видевшему эти истоки в последствиях церковного раскола. Историк отметил, что в результате раскола живые религиозные элементы, для которых религия выступала нравственным регулятором, покинули лоно официальной православной церкви. «Так, положа руку на сердце, готовое громко исповедовать свою веру среди Москвы, отделялось русское народное благочестие от благочестия господствующей церкви. Болезненный и обильный последствиями разрыв между интеллигентами и народом, за который славянофилы упрекали Петра, совершился веком раньше» [40].
Такой ход истории привел к тому, что в российском обществе было сильно ослаблено нравственно-этическое влияние религии как социального института.
Но свято место пусто не бывает. В модернизирующейся России, начиная с XVIII века, быстро росло число людей, которые, вкусив плоды Просвещения, начинали задаваться «вечными» вопросами. В условиях образовавшегося этического вакуума общество должно было сформировать альтернативный церкви социальный институт - так появилась «интеллигенция» как специфическое социально-культурное явление. Она не являлась ни корпорацией, ни сословием. Она довольно быстро развилась в полноценный социальный институт со своей специфической системой норм, ценностей, ролей, взяла на себя многие социальные функции церкви.
Александр Панарин писал: «Интеллигенция ведет себя как клир: в ее инвективах власть предержащим и в ее обещаниях содержится морально-религиозный пафос обличения и обетования. Словом, тот самый огонь, который возгорелся в мире в эпоху появления великих религий, питает и современные светские идеологии» [41].
38
Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? М., 2005. С. 275.
39
Из дневника Е.А. Перетца // Революция против свободы. Сборник / Сост. Дискин И.Е. М., 2007. С. 173.
40
Милюков П. Очерки по истории русской культуры. М., 1994. Т. 2. С. 54.
41
Панарин А. Россия в циклах мировой истории. М., 1999. С. 54.