И вот перед моими глазами открылась панорама деятельности нашей организации. В текучке каждодневной беготни и толкотни нам некогда было присесть и посмотреть окрест себя. Сейчас мы, наконец, "присели". И, листая тысячи страниц текста, читая десятки актов об изъятии и конфискации печатных машинок, сотен названий Там и Самиздата, я мог с гордостью осознать, что мы неплохо поработали за эти неполные четыре года. Даже Соломоновский "Катер" получил высшую оценку эксперта по множительной технике и был определен как законченный монтажом и готовый к печатанию копий[9].
Протоколы допросов… Сотни знакомых и незнакомых фамилий. Чертовски интересно, "кто есть кто" наедине со следователем, когда на него обрушивается вся мощь заранее продуманного психологического давления.
Кто сколько стоит…
Первые два тома перелистываю, почти не читая – свои показания я более или менее помню. Хотя кое-где задерживаюсь. Вот, например, история одного письма из Израиля, которое я долго ждал, но так и не дождался. Это письмо было заказным, поэтому на почте в свое время мне объяснили, как оно пропало, к величайшему сожалению заведующего почтовым отделением, конечно. Почтальон, оказывается, приближался к моему дому, неся в руках пачку писем. В это время поднялся страшный ветер, вырвал у него пачку писем из рук и разбросал их по пустырю. Ну точно все, как с буханками хлеба у легендарной вдовы Шуламит во время Первого храма. Бедный почтальон бросился их искать и нашел все, кроме одного – моего. Однако по известному закону Ломоносова-Лавуазье ничего в мире просто так не пропадает.
И сейчас, читая материалы дела, я мог убедиться, что этот физический закон распространяется и на деятельность КГБ. К одному из томов было подшито и это, вырванное из рук почтальона, письмо. Но на стол следователя принес письмо не ветер. К письму была приобщена уж слишком безграмотно написанная записка советского гражданина-патриота, который якобы случайно нашел это письмо на пустыре и переслал в КГБ.
Листочки… Листики… Листы… Вот копия телеграммы солидарности с родителями израильских детишек из мошава "Авивим", которую мы дали с Центрального Почтамта в Ленинграде в тот знаменательный день 26 мая. А вот… как интересно… И это даже обо мне. Вырезка из парижской "Геральд Трибюн". В ней сообщается, что у одного из членов подпольной еврейской организации, раскрытой в Ленинграде, офицера полиции, при обыске на дому изъяты боеприпасы. Ага, значит нашли те самые патроны к мелкокалиберному пистолету, который я стащил во время сборов и забыл вынуть из них пули, да и вообще забыл о них. "Геральд Трибюн"… Это же, кажется, очень популярная газета, выходящая во Франции по-английски. Так потихонечку можно стать и знаменитым[10]…
Листочки… листики… листы. Идут показания членов Комитета. Теперь я вижу, какой поистине зверский прием психологического давления применен против них, чтобы заставить их обалдеть от страха и возненавидеть меня. Всем им, выступившим в конце концов против операции "Свадьба", так же, как мне и Мише Коренблиту, предъявлено обвинение по статье 64-а УК РСФСР – измена Родине. С санкцией – расстрел. И только в самом конце следствия это обвинение с них снято. Оставлена антисоветская пропаганда и агитация, организационная антисоветская деятельность и у некоторых, как и у меня, заранее не обещанное укрывательство похищенного. Можно представить, что пришлось пережить ребятам…
Листочки… листики… листы… Пошли свидетели. Таких пространных и гадких показаний, как у Отари Кожуашвили почти нет. Большинство ничего "не знают" или "не помнят". Наши жены помнят только то, что мы были замечательными мужьями и отцами и ничем предосудительным не занимались. Матери, братья, отцы, сестры – примерно то же самое.
Ага, последний протокол Евы… Уже после того телефонного разговора со мной. Теперь мне стала ясна одна из причин, почему Ева отказывалась говорить. Оказывается, она знала то, чего не знал я, ибо мы не успели с ней уже увидеться в день ареста, а именно – о телефонном разговоре рано утром 15 июня, когда Марк Дымшиц предупредил через нее Мишу Коренблита, что через три часа он пойдет к "врачу". Ева не хотела давать показания, которые могли быть использованы против Миши Коренблита.
Вот Сима Каминская, которую так не полюбили наши друзья-чекисты. И листочек, изъятый у Симы, а на нем – саркастический стих-загадка на иврите, хорошо известный многим в русском варианте:
Чекисты догадались.
А вот маленькая записка Лассалю Каминскому от дочери: "Папа, к тебе приходили товарищи. Поступай, как считаешь нужным".
Школьница Люба Каминская прибежала к отцу на работу сразу же после обыска у них на квартире. Отца она не застала и, поколебавшись, оставила ему записку. Но было уже поздно. Товарищи тех товарищей, о которых писала Люба, уже везли Лассаля Каминского в знаменитый домик на Литейном. Во внутреннем кармане пиджака у Лассаля лежал последний номер "Итона", который он взял с собой на работу, но не успел "распространить". Чекисты запарились в тот день и совершали мелкие ошибки: они забыли обыскать Лассаля, когда брали его на работе, они оставили его на несколько минут одного в кабинете следователя, когда привезли в Большой дом.
Этих минут было достаточно, чтобы Лассаль спустил "Итон" за мягкий диван, стоящий в кабинете возле стены. Там он пролежит, пока уборщица не начнет мыть пол.
Листочки… листики… листы. Посмотрим, что говорят еще не арестованные… Гриша Вертлиб молчит. Точно по тому сценарию, где он был теоретически подследственным. Так. Бен Товбин молчит. Молодец. Но я все равно не очень благоволю к Бену. С Давидом Черноглазом у меня тоже хватало разногласий, но я всегда был уверен в главном: мы идем с ним к одной цели. Не всегда в ногу, но всегда параллельным курсом. С Беном мы шли и не в ногу, и под углом. Его угроза пойти в КГБ на апрельской конференции была кульминацией… А вот и Рудик Бруд. Рудик тоже молчит. Как живешь-можешь, Рудик? Давненько мы с тобой не виделись, приятель…
Мы были в разных группах. Хотя Рудик был одним из шестерки основателей организации, в Комитет он не входил, и виделись мы редко. А в Комитет он не входил по двум причинам. Первая – его жена Наташа. В отличие от наших жен, она зорко следила за Рудиком и не давала ему переступить красную черту. Кроме того, его активность сдерживалась и собственным характером, и мы часто дружески подшучивали над его флегматичностью. Впрочем, бывали случаи, когда флегму с Рудольфа Бруда сдувало как ветром. Например, этот…
Однажды Рудик, который жил в то время на улице Восстания, недалеко от Московского вокзала, собрался ехать в центр города. Выходя из подъезда, он увидел, что нужный ему автобус как раз показался из переулка. Следующий будет не раньше, чем через 20-30 минут – за много лет Рудик знал это наверняка. Ну что ж, остается не торопясь идти к остановке и ждать. Впрочем, можно даже использовать это обстоятельство и что-то задумать, как он часто Делал в таких верных случаях. И Рудик задумал, что если он успеет к следующему автобусу, все хорошо сложится для Израиля: он будет победоносен во всех войнах против арабов, экономика будет цвести, начнется алия, а если не успеет, то у Израиля будет много "царот"… Рудик не успел додумать, каких именно, ибо уже следующий автобус появился из переулка. Автобус, который ходил с интервалом в полчаса, появился через несколько десятков секунд после предыдущего. Рудика бросило в жар, в холод, и он потерял еще несколько секунд, а автобус уже вывернул на улицу Восстания. И только тут Рудик сообразил, что у него остается единственный шанс спасти Израиль… На глазах у оторопевших прохожих этот воспитанный молодой человек, который только что шел так спокойно и неторопливо, вдруг сделал спринтерский рывок и, сбивая с ног прохожих, прыгая, как гончая, ринулся вперед. Каждое столкновение с прохожими, лавирование, чтобы их избежать, удлиняло расстояние, и Рудик с ужасом смотрел на удаляющийся автобус. Еще несколько секунд понадобилось, чтобы понять – нет, так он не успеет. И тут же пришло решение. Рудик сбежал с тротуара и несся по мостовой, теперь уже лавируя между автомобилями. Пот струился по лицу – то ли от непривычного бега, то ли от мысли, что не успеет. Элохим, Элохим, сделай так, чтобы на остановке было много народа, сделай так, чтоб на светофоре горел красный свет. Элохим… Когда Рудик добежал до автобусной двери, она уже закрывалась и он успел лишь просунуть пальцы между сходящимися створками. Автобус тронулся, увлекая за собой потного Рудика, который бежал уже из последних сил. Ноги Рудика бежали все медленнее, а колеса автобуса крутились все быстрее. Рудик уже не бежал, а парил в воздухе, чувствуя, что вот-вот пальцы разожмутся. На счастье водитель посмотрел в боковое зеркальце. То, что он увидел, заставило его мгновенно остановить автобус и открыть дверь… Последние силы ушли у Рудика на то, чтобы поднять свое неимоверно потяжелевшее тело на ступеньку и впасть внутрь. Такой вот случай произошел с флегматичным Рудольфом Леонидовичем Брудом.