Бергер был ошеломлен и ходом, и результатом беседы: «Гитлер, по словам Бергера, показался ему конченым и сломленным человеком. /…/ Бергер, если верить его рассказу, ободрил Гитлера в решении не двигаться из Берлина. /…/ «Все это время, — говорит Бергер, — фюрер не проронил ни слова, но вдруг закричал: «Все меня обманывали, никто не говорил правду! Лгали вооруженные силы!» — и все в этом духе. Он кричал все громче и громче. Лицо его вдруг побагровело. Я подумал, что каждую минуту его может хватить удар. У меня было такое впечатление, что удар уже наступил — отнялась левая сторона, но было темно, и я не мог воочию убедиться. Рука, которая две недели назад тряслась, вдруг стала неподвижной, левая нога никак не могла твердо встать на пол. Левая рука была опущена вниз, а правая лежала на столе». /…/
Когда Бергер уходил, Гитлер, сидевший за столом, приподнялся на ноги. Он трясся всем телом. «Тряслась рука, тряслась нога, и тряслась голова. И он то и дело повторял: «Всех расстрелять! Всех расстрелять!» Или что-то в этом роде». Но кого расстрелять? То ли военнопленных, то ли сепаратистов — из бессвязного рассказа Бергера так и осталось неясным».[506]
Рассказ-то Бергера как раз абсолютно не является бессвязным; этот эсэсовец, офицер Первой Мировой войны, соратник Гитлера с 1922 года, но с 1923 года остававшийся в стороне от движения вплоть до 1931 года, параллельно с тем был в 1921–1933 годах учителем и директором школы — и умел профессионально наблюдать за людьми;[507] он был просто потрясен нелепым поведением своего собеседника, описанным Бергером с почти клинической точностью.
Поразительно, но ни Тревор-Роупер, ни его читатели абсолютно не поразились резким контрастом между персонажем, оравшим в полутьме перед пораженным Бергером, и тем Гитлером, которого сам Бергер видел всего за две недели до этого, а главное — с тем Гитлером, который еще только пару часов назад по-деловому обсуждал с Кейтелем и Йодлем безрадостные перспективы фронта и всей Германии и заботливо провожал своих любимых соратников!
Перед Бергером была разыграна не слишком талантливая имитация того выступления Гитлера, которое прозвучало на совещании еще раньше — днем, до последовавшей беседы фюрера с Кейтелем и Йодлем.
Но полное вступление двойника в роль произошло лишь еще приблизительно через сутки. В эту же ночь и на следующий день Гитлер и его двойник действовали по существу параллельно, встречаясь и беседуя с разными людьми.
К сожалению, невозможно сделать точную привязку всех событий, происходивших в Имперской канцелярии и в Бункере Гитлера с вечера 22 апреля по утро 24 апреля, ни к точному времени, ни к помещениям, в которых происходили конкретные эпизоды.
Очевидно, однако, что одновременно (или — почти одновременно) с Бергером Гитлер встречался и с фельдмаршалом Фердинандом Шернером, войска которого обороняли территорию Чехии. Шернер так рассказывал об этом в 1947 году в русском плену, сообщая массу интереснейших подробностей.
Начало относилось к более ранним эпизодам: «В середине февраля 1945 года я был у Гитлера по вопросу дальнейших оперативных задач /…/.
Я слышал тогда в ставке Гитлера от Гудериана[508] и его заместителя генерала Кребса, что имеются предпосылки для заключения сепаратного мира с Англией, и что в этом направлении уже якобы ведутся переговоры в Испании, Швейцарии и Швеции.
Кроме того, посредничество в этом вопросе было обещано папой римским. В ставке мне сообщили, что еще в 1943 или 1944 году заместитель Риббентропа Вейцзекер, он же германский посланник при Ватикане, по поручению Гитлера имел беседы с папой по данному вопросу. Папа дал согласие быть посредником в переговорах между немцами и англо-американцами. /…/
В середине марта 1945 года я был вторично вызван в ставку Гитлера в связи с наметившимися к тому времени подготовительными мероприятиями советского командования к большому наступлению на Берлин»[509] — которое, таким образом, вовсе не было неожиданным.
«5 апреля 1945 года я снова вылетел в ставку Гитлера, где мне было объявлено о присвоении звания генерал-фельдмаршала. /…/
Я установил, что в ставке Гитлера к этому времени надежда на сепаратный мир возросла. Характерно, что Гиммлера в эти дни в ставке не было. Мне сообщили, что он где-то ведет переговоры с англичанами и американцами о сепаратном мире.
В воскресенье, 22 апреля 1945 года я вновь неожиданно был вызван Гитлером в его ставку в Берлин, и это была моя последняя встреча с ним. В тот же день я последний раз встретился с Геббельсом. /…/
Эта моя последняя встреча с фюрером состоялась в имперской канцелярии в присутствии вновь назначенного начальника генерального штаба Кребса и личного адъютанта Гитлера Бургдорфа.
Во время этой встречи Гитлер произвел на меня тяжелое впечатление своим внешним обликом совершенно больного и подавленного событиями человека. Лицо было бледное и распухшее, голос слабый. Беседу начал с того, что спросил меня, как я оцениваю создавшееся положение»[510] — и далее последовало вполне деловое, содержательное и продолжительное обсуждение Гитлером и Шернером сложившегося военного положения.[511]
«В этой беседе Гитлер впервые заявил, что он не видит возможности для выхода из войны военными средствами, однако он питает надежды на политические возможности. /…/
Тогда же Гитлер мне прямо сказал, что он намерен в надлежащий момент покончить с собою, чтобы не являться помехой в переговорах о сепаратном мире с одним из противников Германии.
Я пытался убедить Гитлера в необходимости выехать из Берлина в район Зальцбурга, мотивируя свое предложение тем, что с его смертью невозможно какое-либо действительное продолжение борьбы. Я говорил ему, что успешное сопротивление в зоне Альп требует его личного присутствия и что его смерть будет означать конец Германии. /…/
Гитлер мое предложение категорически отклонил и заявил буквально следующее: «Нет, ни в коем случае. Со мной обстоит дело иначе. Вы должны это понять. Полководцы должны остаться. Выехать из Берлина я не могу. Я взял обязательство перед войсками, что Берлин останется немецким. Падет Берлин, тогда я не останусь в живых. Я являюсь также главным препятствием на пути к дипломатическим переговорам. Пусть Геринг, Гиммлер или кто-либо другой договорится с англичанами…»
Затем Гитлер поставил меня в известность о том, что им составлено политическое завещание, которое он мне наряду с другими указаниями намерен в ближайшие дни направить со специальным курьером. /…/ в нем, в частности, указаны мои задачи по организации и руководству сопротивлением в Альпах».[512]
Последний фрагмент кладет конец дискуссиям о том, кто именно — настоящий Гитлер или его двойник — диктовал секретарше Гитлера Трудль Юнге это знаменитое политическое завещание от 29 апреля 1945 года — в ночь накануне свадьбы Гитлера и Евы Браун. Диктовка красочно описана в воспоминаниях этой словоблудливой дамы.[513] Теперь понятно, что почти наверняка никто и ничего ей не диктовал в ту памятную ночь, а если что и диктовалось, то только известное краткое дополнение Геббельса к завещанию Гитлера.[514]
Информация Шернера разоблачает и миф о «предательстве Гиммлера», произведшем, якобы, столь сильное впечатление на Гитлера: «28 апреля — последний удар для Гитлера. /…/ сотрудник пресс-службы Хайнц Лоренц приносит ошеломляющее известие: по сообщению «Рейтер», рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер вел через графа Бернадота переговоры с союзниками».[515]
506
Там же, с. 275–276.
507
К. Залесский. НСДАП, с. 39.
508
Здесь и ниже в показаниях Шернера имена выделены в оригинальной публикации.
509
Агония и смерть Гитлера, с. 263, 265.
510
Там же, с. 265–266.
511
Там же, с. 266–267.
512
Там же, с. 267–268.
513
Т. Юнге. Указ. сочин., 206–208.
514
Там же, с. 209.
515
Там же, с. 203.