Опять вступил Нолофинвэ, перечисляя нанесенные ему обиды начиная с раннего детства (и откуда только набрался подобной чуши!), норовя взглядом просверлить во мне дыру. Жаль, братец, что с тобой еще в упомянутом нежном возрасте не произошел несчастный случай!
Мне вообще трудно было следить за происходящим, — столько сил уходило на борьбу с колдовством Древних. Иначе, как влиянием магии, настойчивое и чуждое мне желание пасть на колени и разрыдаться я объяснить не могла. Голову стиснуло болью — как в самый первый раз, в Ильмарине. Так просто — пади ниц, ползай во прахе у ног Великих, покайся, и великодушные, всеведущие, просветленные Владыки простят заблудшее дитятко. Да, еще отдать камешки — и все будет благостно до полного умиления! Не дождутся.
— Вижу я, что упорствуешь ты в своем пагубном заблуждении, дочь Финвэ. — С толикой грусти и почти отеческой заботой вздохнул Король. — Тем яснее мне корень этой смуты. Горько сознавать мне, что заключение в Чертогах Мандоса и жизнь в Благих Землях ничуть не изменила Отступника. Должен он будет предстать перед Кругом Судеб и держать ответ за беззаконные деяния свои.
О, да мы с Алдором вполне можем оказаться в соседних камерах…Если только Отступник не проявит достаточно прыти, — на сей раз жалкими двумя веками ему не отделаться. Упекут навечно, а то и казнят — из милосердия, разумеется, дабы мятежный дух Темного обрел покой в Чертоге Эру.
— Ты же, Фэйниель из Дома Финвэ, на двенадцать лет оставишь Тирион, где пролила кровь брата своего. За это время загляни в душу свою и вспомни, кто ты и что ты. А после этих лет деяние твое должно быть забыто и не помянуто более, если Нолофинвэ Инголдо простит тебя. Во имя Эру, да будет так. — Слова Тарви Владыки Судеб падали мерно и бесстрастно — капли воды с теряющегося во мраке потолка пещеры. Капли гулко срывались в непроглядную гладь подземных озер — мгновенная рябь, и снова неподвижность, застывали на полу известковыми потеками…Вечность, отрешенность, стылая обреченность…
— Да будет. — Внушительно подтвердили остальные. Аллан и Ивэйн демонстративно промолчали.
— Я прощу свою сестру! — Воскликнул Нолофинвэ, с торжеством оглядывая толпу: глаза победно блестят, осанка поистине королевская, губы разъезжаются в довольной улыбке, налобная лента смотрится короной. Ты простишь меня, братец. Как благородно…
— Вы сказали, о, Великие. — А, гулять, так гулять… — Я подчиняюсь вашей воле. Но виновной себя — не признаю.
Не успели Владыки достойно ответить на мое дерзкое замечание, как толпа зевак зашевелилась, и раздалась в стороны, пропуская…В груди предательски екнуло — иссиня-черные волосы, белая рубашка, красный плащ…Алдор? Нет. По мостовой Валмара, с вызовом вскинув голову, шагал король Тириона, мой отец, которому повелением самого Владыки Арды должно было ожидать вынесения приговора во дворце.
Народ заволновался — еще бы, столь открытое неповиновение Древним. Инголдо, мигом растеряв напускное величие, съежился у трона Короля, и выглядел не гордым бойцом за справедливость, а перетрусившим мальчишкой. Финвэ и не взглянул на него. Остановившись перед Кругом, он — без поклона, без извинений — отчеканил:
— И я слышал ваше слово, Повелители Арды. И так же не признаю свою дочь виновной в столь тяжких преступлениях. Воля ваша, о, Могучие, закон для любого эльдара. Но, как отец преступницы, я не считаю себя вправе занимать трон в Тирионе.
На площади воцарилась мертвая тишина: молчали айнуры, оторопевшие от спокойного и властного тона Финвэ, молчали эльфа, не в силах разобраться в происходящем. Инголдо недоуменно сморгнул, — он еще не понял, насколько далеко зашел король нолдоров.
— Пусть так… — Наконец, ожил Манавидан. Лазурные глаза потемнели, придав Светлому Владыке мимолетное сходство со старшим братом. — Сердце отца следует за дочерью, нам это понятно. Но если ты, благородный Финвэ, отказываешься от королевского венца, кто же примет бразды правления в Тирионе?
— Я думаю, мой сын Нолофинвэ Инголдо вполне готов принять власть над нолдорами, Владыка. Он уже не раз показывал на деле свою решительность и целеустремленность, а так же непоколебимую преданность Свету.
— Да будет так. Что ж, слушайте наше решение! — Манавидан поднялся с трона и воздел скипетр. — Поскольку Финвэ, король нолдоров, из любви к дочери своей отрекается от власти, да будет правителем в Тирионе — сын его, Нолофинвэ Инголдо Финвион. Ты же, Финвэ, отправишься вместе с дочерью в северные пределы Валинора, где и проведешь отведенный вам срок наказания.
Отец невозмутимо выслушал Повелителя Ветров, с достоинством поклонился, и церемонно протянул сыну корону. Руки у Нолофинвэ тряслись так сильно, что он не удержал венец, и тот жалобно зазвенел о камни…
— Зачем тебе все это? — С горечью спросила я, усаживаясь рядом с отцом на кровать. — Ведь не ты проливал кровь родича и «злоумышлял» против Владык…
— Я — твой отец. — Отрезал король. Для меня он все равно оставался королем. — Я не могу смотреть, как тебя смешивают с грязью на потеху толпе, да еще и с подачи твоего брата. Который поступил не как мужчина и принц, а как…Нет, не хочу говорить. — Финвэ устало махнул рукой. — Что ж, теперь, надо думать, Инголдо будет доволен…
— В самом деле? — Я подняла бровь. Отец чуть улыбнулся — тускло и вымученно. Противостояние Кругу и доброй половине Валмара тяжело далось ему. — Он ради тебя старался, чтобы ты, наконец, разглядел, какую нечисть пригрел в своем доме. — Под «нечистью» можно было смело понимать и меня, и Алдора.
— Он перестарался. Так или иначе, приговор прозвучал, и у нас всего день на сборы.
— Куда мы отправимся? — Жизнь вне города представлялась какой-то нелепостью…Целых двенадцать лет!
— В Форменос. — Твердо сказал отец. — Да, это лишь крошечный лагерь рудокопов. Но — жилье. Нам не придется ставить дом в глуши. Там есть всё необходимое для сносного существования и, что важнее, для твоей работы. Глупо думать, что ты сможешь сидеть, сложа руки, если они не в лубках, хотя бы двенадцать дней, не то, что двенадцать лет. — Я молчала, закусив губу. Даже сейчас, лишившись трона, он думал обо мне, не о своем удобстве.
— Ну, что затихла? Скоро страсти улягутся. Сама знаешь, — эльдарам ныне покой дороже всего.
— Верно. Дороже. — Сдавленно произнесла я, с ненавистью глядя на выкованный Инголдо аляповатый подсвечник на столе.
— Не раскисай. — Подбодрил меня король. — Мы справимся.
На следующий день мы приготовились покинуть город. Пожитки умещались в нескольких кулях, навьюченных на двух запасных лошадей. Мы не обременяли себя ненужным хламом вроде парадных одеяний или сундуков с драгоценностями — для кого наряжаться в изгнании? Изрядную долю моего груза составляли инструменты и записи. Отец был прав: не могла я столько времени провести в безделье, "оплакивая свою горестную судьбу".
Родственники высыпали на площадь перед дворцом в полном составе. Сестры и мачеха плакали, братья с детьми угрюмо отводили взгляд. Инголдо, в королевском венце, бледным в зелень лицом напоминал сказочного упыря. Финвэ обращался к нему подчеркнуто-сухо, отчего незадачливый «правитель» чувствовал себя еще отвратней. Я, по старой привычке, готова была поспорить, что он не единожды проклял за эти часы и свою горячность, и непреклонную решимость отца, и конечно, меня, родимую.
Когда мы уже подъезжали к северным воротам Тириона, нам преградили путь многочисленные всадники. Отец резко натянул поводья, я остановилась рядом, с удивлением рассмотрев в отряде и женщин, и детей, и коней, несущих только поклажу. Что-то будет…
— Государь, мы следуем за тобой. — Вперед выехал Артанор, один из лордов Тириона и ближайших друзей отца.
— Куда — в Форменос? — Криво усмехнулся отрекшийся король. — С этого дня ваш государь — Нолофинвэ. Вы понимаете, что всякий, ушедший с нами, не сможет вернуться в город до истечения приговора? Зачем обрекаете на изгнание себя и свои семьи?