Алдор оторвался от моего рта и скользнул губами по шее, задержался на ямочке в основании горла, чуть сдвинув ожерелье. Руки Отступника нащупали платиновый замочек, и бесценное произведение искусства полетело в траву, как и диадема. Мне показалось — отнят последний, призрачный щит. Больше — ни одной преграды между мной и моей гибелью. Такой притягательной гибелью…
…И все-таки, как назвать то, что происходит со мною?…
Дыхание Алдора участилось, одна рука, зайдя за спину, притянула меня еще ближе к нему, пальцы другой пробежали от груди к верхней части ног…Подцепили ткань и медленно подняли край юбки вверх, скользя по коже…Я вздрогнула и сама подалась ему навстречу…Ближе…Еще ближе…Мои руки легли ему на плечи…Айнур на мгновение замер, зарывшись лицом в мои волосы…
…А потом я с пронзительной ясностью поняла: еще немного, и случится то, что противно самой природе эльфа: единение не для зачатия ребенка, без любви, без брачных обетов! И не под покровом супружеского ложа, а в лесу, у этого проклятого дерева, чья кора царапает мне спину, или на траве, если только Алдор сообразит, что стоя, вообще-то, неудобно…Неудобно? О чем я думаю? Чем я думаю? И думаю ли вообще? То, что сейчас происходит, это…это…Искажение, вот что!!! Просто…похоть! Животная, грязная похоть! Волна холодно-склизкого отвращения — к нему и самой себе — перебила все остальные ощущения…
Алдор отпрянул от меня так, словно я его ударила. Да так оно, наверное, и было. Не осанвэ, но что-то подобное — и он понял.
С каменным лицом он одернул мое платье, поднял с земли драгоценности, и молча проводил меня до Врат — недоумевающую, опустошенную и испуганную. Добравшись до своих покоев в отцовском дворце, я упала на кровать, тупо глядя в потолок…так и лежала до утра…
С той ночи я больше не видела его — ни в Тирионе, ни в доме Кователя. Догадывался ли он, что сотворил — вот так, мимоходом, забавляясь? Я не могла спать — в темноте мне мерещился его взгляд, не могла толком поесть — кусок не шел в горло…
"Словно жертва неразделенной любви" — зло усмехнулась я, разглядывая в зеркале свое осунувшееся лицо — болезненно-бледное, в ореоле неприбранных белых волос. Расширенные зрачки превращали серые глаза в черные — совсем как у Алдора. Казалось, чуть прищурься, и в глубине стылых колодцев полыхнет багрянцем. Кривая, нехорошая улыбка лишь добавляла всему образу завершенности — нечисть, как есть нечисть…
Я не могла работать — целые дни просиживала в мастерской, бессмысленно вертя в руке стило5 и
пялясь на чистый лист…Впустую перебирая необработанные кристаллы и самородки…Шарахалась от посетителей…Что-то ушло. То, что позволяло с упоением искать и создавать красоту, то, что придавало всей жизни осмысленность…
А сегодня — свадьба, и моя сестра, рука об руку с Лаурэ, под звонкое пение ваниаров и благословляющие улыбки Древних войдет в мужнин дом…
Я нацепила первое попавшееся платье, не различая ни цвета, ни покроя, свой старый плащ, подхватила со стола шкатулку, и спустилась вниз, где меня дожидались родичи, невероятным усилием воли придав лицу какое-то подобие живости, а улыбке — дружелюбия. Они, как бы я не относилась к ним, моя семья, и видеть съедающую меня пустоту не должны.
Семья…На лице Арафинвэ застыла вселенская скорбь — не иначе, по непутевой старшей сестре. Анайрэ, покосившись на выцветшую от долгого ношения ткань плаща, открыла, было, рот, намереваясь сказать что-то неодобрительное, но отпрянула, поперхнувшись словами, — таким холодом плеснуло из моих глаз. Инголдо, смутившись, отвел жену в сторонку, прошептав что-то ей на ухо. Эленвэ, с маленькой дочкой на руках, шмыгнула под защиту широких плеч мужа — трусливое, вечно дрожащее существо, истинное воплощение благого народа ваниаров! И я краем глаза заметила, как Турондо выразительно покрутил пальцем у виска, переглянувшись с Финдекано.
— Я вижу, Турондо, ты хочешь о чем-то спросить? — Ласково протянула я, шагнув к племяннику.
— А…я…э-э, нет, Высокая. — Дернулся принц, сбледнув с лица.
— Жаль… — Притворно вздохнула я. Турондо нервно сглотнул. Меня это отрезвило: неужели так страшна? — А я надеялась, что тебе интересно, какой подарок я припасла для сестры. — И погладила серебряную крышку.
— А что там? — Подскочил неугомонный Айканаро. Остальные тоже расслабились. Подумаешь, какая невидаль — Хелкорэ снова чудит.
— Увидишь. Тс-с, невеста идет! — Шкатулка скрылась под плащом.
В конце коридора распахнулась дверь и показалась Лалвендэ в сопровождении родителей, сестер и старшей из племянниц — Аредэли, дочери Нолофинвэ. Распущенные светло-русые волосы сестры блестящей накидкой ниспадали ниже колен, поверх неожиданно-простого (видно, Индис недоглядела за дочерью, по обычаю самостоятельно шьющей свадебный наряд) голубого платья. Треугольный вырез, широкие рукава-крылья, чуть поблескивающие по самому краю серебряной нитью. Отлично. Очень кстати для моего подарка…
Индис, в отличие от дочери, вырядилась в пух и прах — синее платье сверкало золотой вышивкой, тончайшая кружевная накидка, длинные сапфировые серьги, затейливое ожерелье и диадема, пальцы унизаны перстнями. Иримэ и Финдис не отставали от матери — одна в солнечно-желтом, другая в травянисто-зеленом. Одна Аредэль — в неизменном белом, со скромным серебряным обручем на черных кудрях, да серебряным же браслетом на правой руке — подарком брата (первое, что юный Финдекано сделал самостоятельно, и, краснея от гордости, преподнес младшей сестренке).
Отец, в тяжелой синей мантии, вел под руку дочь-невесту. Правитель Тириона не нуждался ни в золоте, ни в каменьях: по одной лишь царственной осанке и гордому взгляду видно было, что это — король, даже если бы он и не надел своего венца.
— Ну, все готовы? — Спросил Финвэ, оглядев разномастное скопление в коридоре. — Айканаро, ты не забыл причесаться? — Юноша, покраснев под строгим взглядом деда, наскоро пригладил копну буйных золотистых волос. — Эленвэ, дитя мое, почему ты жмешься в углу, словно испуганная лань при виде охотников? Сегодня такой праздник, а вы как в воду опущенные! Да, Турондо, я о тебе. Что за траурное лицо? Ты хочешь выказать невесте неуважение в самый счастливый день ее жизни?
— Прости, государь, задумался… — Пристыженный Турондо искоса глянул на меня. А я уже улыбалась, как только могла искренне. Да и трудно было не улыбаться при виде смущенной Лалвендэ, чем-то напоминавшей птичку или лазурнокрылого мотылька, или пытающегося сохранять серьезность Айканаро, губы которого неудержимо расплывались в озорной усмешке.
— Вот так гораздо лучше. — Король нолдоров направился к выходу. Семейство, в порядке убывания титулов, двинулось следом.
Поскольку отец шел с Лалвендэ, мне в пару досталась Индис. На мое счастье, мачеха была неразговорчива — лишь, с повлажневшими глазами, счастливо вздыхала, глядя на дочь, да улыбалась, видно, вспоминая собственную свадьбу. О, я хорошо ее помнила: на свадьбе короля Тириона и сестры правителя ваниаров гулял весь Валинор. Целый день Валмар сотрясался от музыки, песен и громогласных тостов, Аратары засыпали молодых подарками. И никому в суматохе не было дела до худенькой беловолосой девочки, ревниво наблюдающей за непривычно-радостным отцом, танцующим с этой незнакомой, золотисто-сияющей, чужой…
…- Atarinja, ты же меня не бросишь, правда? — Девочка в красном платьице дергает отца за рукав. Большие серые глаза на некрасивом лице — не по-детски серьезны и полны тоски, но она не плачет — она никогда не плачет. Вот и сейчас — закусила губу и смотрит…
— Конечно, не брошу, звездочка. Почему ты спрашиваешь? — Высокий темноволосый мужчина берет дочь за руку и отходит в сторону от веселящейся толпы.
— Я больше тебе не нужна? У тебя будут теперь другие дети, так Ириссэ сказала.
— Значит, Ириссэ. Сказала. — Серые глаза темноволосого, похожие на глаза дочери, прищуриваются, губы сурово сжимаются, словно сдерживая резкое слово. — Не слушай ее, Фэйниель. Ириссэ Эльтинвэ никогда больше не появится в нашем доме.