Никто не видит, какой пыльный смерч летит вдоль дороги, ведущей с перевала в аул, никто не слышит, как дробно стучат копыта коней всадников в папахах и фуражках с белой кокардой. На главную дорогу аула вылетает босоногий дурачок Бийбола; или зрение у него такое острое, или душа слишком чуткая, Бийбола всегда первым узнает: сегодня в ауле будут гости.
— Так-так-так! — подпрыгивает и бормочет Бийбола. — Мастах скачет в Мастах! Так-так-так!..
Из ворот выглянула женщина:
— Скажи, Бийбола, кто скачет в Мастах?
— Мастах скачет в свой Мастах! А с ним — пах! Пах-пах! Солдаты! — Бийбола хлестнул себя прутом и умчался в верхний конец аула. И тут же из ворот, куда скрылась женщина, выбежал босоногий мальчишка, Шустро помчался с горы к полям. Издалека крикнул:
— Беги, Исмаил! Мастах вернулся! Маста-а-ах!
— От своей земли мне бежать некуда! Ну, хорошие! Пошли-пошли! Успеть бы первую борозду проложить!
Базалай, сын Базалая, переглянулся с Кичи-Калайчи, и друзья поняли друг друга: настала пора воевать за землю. Они перебежали дорогу и укрылись в расщелине скалы.
Базалай, сын Базалая, первым увидел всадника в белой черкеске, толкнул в бок лудильщика:
― Узнаешь?
— Откуда? По лудильному делу я с ним не встречался.
— Зато он, сын Мастаха, столкнулся с твоим учеником. Он убил нашего Салиха.
— Кто?! Он — убийца Салиха Кубталана?
— Не веришь мне, поверь часам комиссара. Этот Мастах снял часы вместе с серебряной цепочкой!
— Раненого обобрал? Он не должен жить! — Кичи-Калайчи вскинул маузер. Базалай остановил друга:
— Не пори горячку! Не мы за ними гонимся, они к нам скачут, под пули летят.
Солдаты, обтекая на конях поля, стали сгонять пахарей на дорогу. Один Исмаил продолжал упрямо понукать быков, прокладывая первую борозду. Мастах послал коня через изгородь, на скаку ударил Исмаила илетью. Тот изловчился и сдернул всадника с коня, вдавил его в борозду. Мастах уперся наганом в грудь Исмаила, выстрелил; свалив с себя обмякшее тело, двумя выстрелами добил раненого. Хотел убрать наган за пояс — не успел. Взмахнул руками, пытаясь ухватить поводья коня, — и рухнул рядом с Исмаилом.
Вторым выстрелом Кичи-Калайчи снял верхового солдата, спешившего на помощь Мастаху.
Базалай, сын Базалая, бил с расчетом, чтоб не поранить лошадей. Люди аула кинулись на кладбище, укрываясь за каменными надгробьями. Безоружные, они могли только молить аллаха сохранить жизнь своим защитникам: Кичи-Калайчи и Базалаю, сыну Базалая.
Отсекая двух оставшихся на поле солдат, Базалай, сын Базалая, слишком высунулся из-за укрытия, Цвиркнула солдатская пуля, а вторая бесшумно продырявила ветхую папаху горца. Выпал из руки харбукский пистолет…
Когда поднялись над могилами Исмаила, сына Бахмуда, и кузнеца Базалая, сына Базалая, глинистые холмы свежей земли, у Кичи-Калайчи не осталось ни одного патрона для прощального залпа. Тогда лудильщик вышел на поле, встал за плуг и довел до конца борозду, начатую Исмаилом. Говорят, жители аула и по сей день зовут этот клочок земли «Поле Кичи-Калайчи». Это имя родилось весной девятнадцатого года, когда до полной победы Советской власти в горах оставалось еще много-много месяцев, дней и недель.
Родник под аркадой
Древний и очень добрый обычай бытует в горах. Если сбудется задуманное, горец клянется в душе или перебросить мост через реку на оживленном месте, или восстановить где-нибудь в ущелье разрушенную мельницу, или же построить родник у дороги, или навес над ним в виде арки. Право, прекрасный обычай, и потому священный. «Добро, — говорят горцы, — надо орошать, чтоб всходы его были еще более добрыми».
Этот обычай не устарел, он существует и в наше время. Один клянется в душе: вот найдет моя дочь счастье со своим избранником, и я посажу плодовое дерево на перекрестке, другой твердит — если «защита» у сына пройдет успешно, построю беседку на горном перевале для путников.
Разные люди — разные желания и надежды. Гончар заявляет, что если обжиг пройдет благополучно, то обновит черепицу на крыше соседа, а мастер-златокузнец уверяет, что если этот браслет понравится невесте, то он украсит каменными бордюрами верхний этаж старинной башни. Хороший обычай, добрый обычай, достойный всяческой хвалы обычай.
Но добро хорошо, когда оно делается от чистого сердца, говорят горцы, сделал добро — молчи, тебе сделали добро — не забудь рассказать. И ко всему этому прибавляют: делать добро тоже надо уметь, и такое счастье не всякому дано.
Случилось это в местности Шурмала-Хаб, там, где серпантином вьется с гор дорога. Эта дорога связывает с берегом моря аулы Кана и Сирага. На привале у ручейка с прозрачной ключевой водой в один из весенних дней встретились двое. Вернее, один уже сидел на камне, подложив папаху. Над ним ветвистое дерево дикой груши, а на сучке хурджины, из которых торчали всевозможные инструменты: молоток, топор, пила, мастерок… Вот к нему-то и подошел с усталым видом другой горец, тихо поставил свои хурджины, из которых тоже торчали деревянные рукоятки подобных же инструментов. Со стороны могло показаться, что это строители-каменщики, направившиеся в какой-то аул на заработки.
— Ох, устал, — проговорил подошедший. — Но погода сегодня хорошая, как вы думаете?
— Да, погода чудесная.
— Откуда?
— Оттуда.
— Что значит «оттуда»? Я спрашиваю, из какого аула?
— Из аула Чархара.
— А я из аула Арадеш. Куда путь держишь?
— Сюда держал и вот сижу здесь, а ты?
— Я тоже сюда, и сейчас я тоже сяду.
— Что, дело какое у тебя здесь? — спросил сидящий, подозрительно рассматривая пришельца и его хурджины с торчащими рукоятками.
— Да. А у тебя?
— У меня тоже. Вспомнил вчера, что осенью я обещал, если будет хороший урожай, построить над этой речушкой у дороги родник под аркадой, и вот пришел…
— Как? Ведь я клялся, что если моя жена родит мне сына, то я выстрою здесь родник под аркадой.
— Ты можешь поискать себе другое место.
— Это почему же я должен искать?
— Потому что я первый объявился здесь, ты же сам видел! Вах, что за люди пошли!
— Подумаешь, первым пришел! Мы здесь не на соревновании по стометровке. Что из того? Первым я облюбовал это место, и все тут. Это место не твое, отцовское.
— Нет, почтенный, не выйдет, это место облюбовал мой дед, который из-за бедности не сумел ничего сделать, облюбовал мой отец, из-за войны ничего не сумел сделать, а я вот построю.
— Нет, родник построю я!
— Совести у тебя нет, вот что. Как можешь ты такое заявлять, бессовестная твоя душа, когда я первым пришел сюда и инструменты успел разложить. Тебе не кажется, что ты немного нахал…
— Как нахал? Я собираюсь сделать полезное людям дело, а он меня обзывает, посмотрите на него… Да кто ты такой, чтоб других осуждать?
— Я говорю о том, что вижу, говорю правду.
— Подумаешь, я такую твою правду под хвост собаке. Если хочешь знать, я могу доказать, что я был здесь первым.
— Это уже слишком.
— Ничего не слишком. Скажи мне, в каком месяце ты дал обет построить здесь родник?
―Это не твое дело!
— Почему же? Давай выясним… Сейчас апрель, так? А ты говорил, что осенью ты дал слово.
— Да, осенью, в сентябре.
— Хи-хи-хи, вот видишь, а жена моя, дай бог ей здоровья, еще в середине января прошлого года на ухо мне сказала, что у нас будет ребенок. Значит, мысленно я был здесь первым. Хи-хи-хи, вот так-то вот… — И он стал развязывать свои хурджины и вытаскивать инструменты.
— Клянусь, ты этого не сделаешь! — вскочил соперник и схватил незнакомца за запястье.
— Сделаю! — самоуверенно ответил тот.
— Не сделаешь!
— Я говорю, сделаю!!
— А я заявляю, не сделаешь!!!
И сцепились двое мужчин, носящих папахи на голове, да еще какие папахи, из лучшего бухарского каракуля — сур. И неизвестно, чем бы кончилась потасовка, если бы в это время не подошел третий, одинокий путник, не в папахе, а в кепке с козырьком, как балкон на втором этаже, с огромным животом, кривым носом на красном лице и маленькими хитрыми глазами.