- Жозефин! Карош Жозефин! Здоровья!
Потом Поль прощается за руку со всеми мужчинами. Последние из них Леня и Шарафут - выскакивают из вагона, куда они внесли чемодан и "мою семейству": клетку с Кики и финиковую пальму. Поль целует Леню и крепко, сердечно жмет руку Шарафуту.
Потом она обращается ко мне:
- С тобой - последней...
Мы обнимаемся. Поль всходит по ступенькам в вагон и останавливается в тамбуре.
Блям! Блям! Блям! - звонит вокзальный колокол. И тот, кто звонит, выкрикивает на весь вокзал:
- Поезд номер семнадцать, на Вержболово - Эйдкунен - второй звонок!
- Стой, стой, стой! - слышен отчаянный крик, и сквозь толпу пробивается к вагону... папа!
У него в руках... Очень трудно определить, что это такое! Вообще говоря, это, конечно, веничек из чего-то, что, вероятно, было несколько дней тому назад цветами. Папа галантно подносит Полю этот "букет".
Поль смотрит на всех нас, провожающих, и говорит растроганно:
- Вы меня так провожаете, как будто я великий человек...
Поль! Ты забыла то, что сама как-то сказала мне: "Великий человек - это тот, кто делает великие дела. Но тот маленький человек, который трудится весело, на радость людям, - он тоже великий человек!"
Перед третьим звонком Шарафут, который стоит рядом со мной у ступенек вагона, поднимает меня под мышки высоко - так, чтоб я могла дотянуться до Поля. Мы в последний раз целуемся, прижимаясь друг к другу мокрыми щеками, залитыми слезами. И поезд уходит. Проплывают мимо вагоны с выпяченными, как нижняя челюсть, высокими ступеньками.
Поезд ушел. Уже и дымка не видно, самого маленького, а мы все стоим и смотрим вслед...
Когда мы возвращаемся домой, мама спрашивает:
- Яков! Где ты достал это помело для Поля?
- Это не помело! - говорит папа с великолепной самоуверенностью. - Это на улице баба продавала. Она сказала, что это - очень хорошие цветы. Сирень...
- Да уж, сирень... - качает головой мама.
- Конечно, сирень! Она сказала, что это "бзы", а "бзы" по-польски значит "сирень"; это я наверное знаю.
- Ох, Яков, Яков! - вздыхает дедушка. - Это была сирень. Неделю тому назад. Вот верно говорит пословица: "Когда бестолковый человек идет за покупками, весь базар радуется!"
- А ну вас! - говорит папа беззлобно. - Я поеду в госпиталь. Там все мне радуются. Без всякого "бзы"!
Я прохожу в нашу комнату. Сажусь на кровать Поля. Вспоминаю вдруг, что в сутолоке, в тоске расставания с Полем я забыла проститься с одноглазым попугайчиком Кики...
Дверь тихонько отворяется. Это Леня пришел. Он садится рядом со мной на кровать. Я прислоняюсь головой к его плечу. Леня меня не утешает, не говорит глупых слов: "Ну, перестань, не надо плакать..." (Как это "не надо", когда плачется?) Он только иногда ласково гладит меня по голове.
Не знаю, сколько времени мы так сидим. В комнате уже почти темно. У меня ясно возникает мысль: "Как хорошо иметь брата..."
- Шашура... - тихо говорит Леня. - Давай дружить, а?
- Давай! Давай дружить, Леня!
- Чтоб - как братья! Да?
- Да. И - как сестры.
Сейчас я допишу эту главу, переверну страницу, - и там о Поле больше не будет ничего. Надо сказать сейчас. Она приехала в свой родной город. Племянница ее оказалась очень славной девочкой. Поль, чистая душа, полюбила ее без памяти. Но Поль помнила папин совет: девочка окончила женский лицей и одновременно обучилась кройке и шитью. В будущем у нее был верный кусок хлеба, а при ней и Поль могла не бояться старости.
Мы переписывались с Полем долго - лет восемь. Она писала, что скучает без нас, что большой кусок ее сердца остался в России. Когда я написала ей, что выхожу замуж, она ответила мне хорошим, радостным письмом. Но это было последнее письмо, написанное ее рукой... Вскоре получилось печатное извещение с черной траурной каемкой - о том, что такого-то числа мадемуазель Полина Пикар скончалась. Племянница Поля, Луизетта, написала нам: "Тетя Полина всегда говорила мне: "Луизетта, я прожила около тридцати лет в России. Только цыгане и гувернантки знают такую кочевую жизнь - из города в город, из одного дома в другой, из одной чужой семьи в другую. Но среди этих семей были такие, где я чувствовала себя как дома, как у родных людей..."
Мне хочется верить, что Поль думала при этом и о нас...
Умерла Поль от тяжелого воспаления легких. Она долго и упорно противилась приглашению к ней врача: все лечилась своими чудодейственными эвкалиптовыми лепешечками. Когда Луизетта все-таки позвала врача, сердце Поля уже почти не работало. Это было очень старое, очень изношенное, но до последних ударов пульса горячее и доброе сердце...
Я всю жизнь помнила тебя, Поль!
Глава шестнадцатая. НЕЗАБУДКИ
После отъезда Поля все стараются чем только можно порадовать меня, повеселить. Так случается, что я попадаю в театр на спектакль, которого мне уже никогда не суждено забыть!
Бывает, много лет ты проходишь мимо чего-то, что тебе даже нравится, но не так, чтоб приводить в восторг! Мимо того, что кажется тебе интересным, но не до такой степени, чтобы захлебываться и хотеть видеть это еще и еще. И вдруг в какой-то день ты видишь то же самое - и останавливаешься, словно в тебя ударила молния! И уже не можешь забыть, и уже стараешься, мечтаешь снова и снова увидеть это!
Так было у меня с театром. В первой части этой книги я уже рассказывала о том, как мы с мамой смотрели "Бедность не порок" (а я думала, что это называется "Бедный Снепорок"!), как блистательно я сама играла Рыцаря Печального Образа ("Пецарь Рычального Образа"!). После того меня еще несколько раз брали в театр, но мне каждый раз более всего нравились благородные поступки отдельных героев. В спектакле "В лесах Индии", где были бесконечные погони и схватки с разбойниками, выстрелы, взрыв крепости и огромный, шедший через всю сцену слон из картона, мне понравилась одна артистка: она не произносила ни слова, только каждый раз, когда злодей, грозя ей кинжалом, требовал, чтобы она открыла место, где спрятались от него благородные герои, эта артистка отрицательно мотала головой. "Не скажешь?" в последний раз заорал на нее злодей. Она опять сделала головой знак: "Нет!" - и злодей заколол ее кинжалом. В афишке последней строкой в перечне действующих лиц было напечатано: "Малабарка - госпожа Стенина". Когда дома папа спросил меня: "Ну, кто тебе понравился больше всех?" - я, не задумываясь, сказала: "Малабарка - госпожа Стенина! Она умерла, но не выдала друзей". Я тогда не знала, что есть Малабарский полуостров, я думала, что "Малабарка" - это имя. И актрису на бессловесные роли, госпожу Стенину, я помню и сегодня, спустя шестьдесят пять лет: ведь она играла героическую и благородную Малабарку!
Но все-таки такого, чтобы я после театра ошалела от восторга, бредила тем, что видела, - такого со мной никогда не бывало! Одно было: я очень любила играть в театр. Пьесу я сочиняла сама, тут же, по вдохновению, во время действия. Играла я почти всегда одна: партнерами, моими были куклы, диванная подушка, злодеем всегда был буфет. "Ты еще здесь, негодяй? - вопила я на него. - Сию минуту убирайся, или я размозжу тебе голову!"
Вот уже несколько дней, как все - и мама, и Юзефа - стараются не оставлять меня наедине с папой, а папа подмигивает мне и делает до невозможности загадочное лицо. Это значит, что мне готовят какой-то сюрприз. Так всегда бывает перед елкой и в особенности перед днем моего рождения: вся семья, и дедушка, и бабушка, и дядя Николай, и дядя Мирон приходят с какими-то свертками и пакетами, которые складываются в мамином гардеробе и запираются на ключ. Папу ко мне не подпускают, его оттирают от меня, чтобы он не выболтал, какие мне готовят подарки. Иногда, улучив минуту, папа, быстро-быстро шепчет мне:
"Мирон принес что-то такое длинное, а Николай - круглое!"
"А что это такое?" - любопытствую я.
"Понятия не имею! - признается папа. - Я только видел, что одно длинное, а другое - круглое..."