Багаж у Мориса был невелик: одежда, инструменты и рукописи. За два года он не побеспокоился приобрести что-нибудь. Одежду и безделушки Аполлонии он продал или раздал. Карелли думал, что он ничего не хочет иметь в память о ней, что даже отдал бы ребенка, если бы мог. Морис всерьез собирался отказаться от портрета, но Карелли настоял, чтобы его вытащили из рамы и упаковали, и именно Карелли нашел женщину, очень молодую вдову по имени Катерина Бирниси для ухода за малышкой. Они отправились в путь к концу июля, ехали медленно, останавливаясь в Болонье и Падуе, и прибыли в Венецию в середине августа.
Герцог принял их любезно в изящном дворце Палаццо Франческини, древнем здании из розового мрамора. Его прохладные изящные комнаты хранили сокровища, собранные за века: мебель, картины, серебряные изделия, фарфор, скульптуру и стекло – все это даже Мориса заставило изумиться. Первый разговор между Франческини и сыном был мучительный, но короткий. Франческо выдержал его, обнял своего отца и на коленях просил благословения, после чего был совершенно прощен и принят самым благосклонным образом. Как и предвидел Франческо, герцог был неимоверно доволен и горд заполучить такого гостя, как Морис. Морис был польщен тем, что герцог не только знал о нем, но также слышал некоторые его произведения и просил у него разрешения считать себя его покровителем.
– Вы должны оставаться здесь столько времени, сколько пожелаете. Я решительно не могу разрешить вам быть чьим-то еще гостем, пока вы будете жить в Венеции. Возможно, когда вы узнаете, как много может предложить Венеция, вы, может быть, решите обосноваться здесь насовсем.
С Алессандрой не возникло никаких трудностей. Ее смогли поселить в детской вместе с пятилетней дочерью герцога от второй жены. Там же устроилась и Катерина. Герцог весьма гордился своей дочерью Дианой. В первый же вечер после того, как они отобедали, ее привели вниз к гостям, чтобы представить как самое главное сокровище и выслушать похвалы. Это был прелестный ребенок – высокая, развитая, с рыже-золотыми кудрями, голубыми глазами, фарфорово-белой кожей и с гордой надменной осанкой, свидетельствующей о том, что в свои пять лет она уже узнала, как добиваться своего во всем. Диану представили английскому лорду и его брату. Она кивнула им грациозно, с достоинством матроны. Морис скрыл улыбку над взрослой серьезностью такого маленького ребенка и заметил с удивлением, что она обратила гораздо больше внимания на Карелли – маршала графа де Челмсфорда, как он был представлен, чем просто на сеньора Морлэнда. Карелли был откровенно очарован ею и с желанием засвидетельствовал ей то почтение, которого она, очевидно ожидала. Как о великой милости ее попросили спеть, и девочка согласилась.
– У нее уже прекрасный голос, – сказал ее отец, – я нанял ей учителя, который готовит ее петь в опере. Через несколько лет...
Он взмахнул рукой, показывая, каких вершин она достигнет. Морис предложил аккомпанировать ей на клавесине. Девочка подстроилась под инструмент с профессиональной тщательностью и спела три песни. Морис, готовый удостовериться, что похвалы отца были скорее пристрастны, чем объективны, к своему удивлению оказался под впечатлением чистоты и приятности ее голоса, но прежде всего – силы ее пения. Когда она удалилась, он спросил герцога, будет ли она действительно петь в опере.
– Ну, конечно, – ответил герцог и объяснил, что в Венеции нет ничего необычного в том, что дамы знатного происхождения выступают с концертами, и что это действительно высоко ценится.
– Музыка – наша аристократия, – изрек он. – Отличиться в музыкальном концерте – цель каждого, даже тех, кто ходит повсюду и участвует во многих праздниках, какое бы положение они ни занимали в жизни. У нас в Венеции четыре приюта – Оспедали – для девочек-сирот и незаконнорожденных – своего рода продукта благородных семей и богатых проституток. Лучшие из этих девочек готовятся для выступлений на сцене. Лучшие музыканты и певицы в Венеции вышли из Оспедали. Я не хочу говорить о сроках, пока не выясню, что оркестр Пьеты свободен.
Морис очень заинтересовался этим и герцог обещал ему взять его в Пьету при первой же возможности.
– Но завтра мы пойдем в собор Святого Марка. Там лучшая музыка. Ты должен услышать нашего знаменитого рыжего скрипача Вивальди. Быть в Венеции и не побывать в соборе Святого Марка нельзя. На другой день я доставлю вас в Пьету. А сейчас, дорогой сэр, если вы не слишком устали, не окажете ли вы нам честь своей музыкой? Я слышал, вам нет равных в игре на корнетто. Не осчастливите ли вы нас пьесой собственного сочинения?
Не прошло и несколько дней, как Морис понял, что Венеция полностью соответствует его духу. Хотя его пребывание в ней совпало с самым худшим временем года, когда стояла жара, нестерпимая жара, и каналы источали зловоние, все же город многое говорил ему и он чувствовал, что никогда не сможет покинуть его. Герцог был сама любезность и слышать не желал, чтобы Морис жил где-либо, кроме его дворца. Его покровительство оказалось исключительно полезным для Мориса, ибо он представил его всем наиболее значительным лицам. Морис удивлялся не только красоте женщин, но и их свободе. Казалось, они могли везде расхаживать так же легко, как и мужчины и были настолько доступны, что поначалу он затруднялся определить, с кем говорил – со знатной госпожой или богатой куртизанкой. Они настойчиво преследовали его. Это преследование было никак не меньшим, чем настойчивость Карелли, ибо, как сказал герцог, музыка – это аристократия Венеции. Но ничего в элегантных, богато одетых, разукрашенных дамах не привлекало Мориса. Все они были слишком несовершенны. Своим живым умом, красотой, искренностью, светскими разговорами они напоминали ему его мать, о чем он писал ей в теперь уже регулярных письмах.
«Ты чувствовала бы здесь себя дома, матушка. Могу ли я, наконец, перестать искушать тебя приехать?» – писал он.
Карелли уехал из Венеции в октябре, чтобы посетить Бервика, недавно вновь женившегося на молодой красотке из якобите кой семьи. Его жена зачахла и умерла среди болот Лангедока. Морис не мог оставаться праздным даже в Венеции. Он искал подходящее дело, и герцог, хотя и неустанно предлагал свои услуги безусловного гостеприимства, помогал ему в этом. В ноябре 1700 года Морис стал Маэстро ди Корнетто в приюте делла Пьета, а в ноябре добавил к этому должность Маэстро ди Тромпетто[14]. Он учил играть на корнетто и трубе девочек, которые жили подобно монахиням в монастыре, и даже носили белую форму, весьма похожую на монашеское одеяние. Несмотря на это, они были живыми, веселыми созданиями, всегда в хорошем настроении. Морис часто не мог за ними уследить, но он с удовольствием учил их, так как они были талантливы и стремились к знаниям. Музыка была их жизнью. В силу своего происхождения их звали только по именам, а когда требовалось кого-то выделить, их различали по инструментам, на которых они играли, например, Сильвия дал Виолино[15], или Адриана далла Тиорба[16].
Именно таким образом Морис познакомился с хрупкой, темноволосой, темноглазой девушкой четырнадцати лет, Джулией дал Корнетто. Когда он впервые увидел ее, на ней была обычная белая форма Пьеты, пышные темные кудри перевязаны белой лентой, а в локоны вставлен белый цветок. Она робко стояла перед ним и смотрела, подняв глаза из-под темных ресниц, белые руки с длинными пальцами сжимали корнетто, казавшееся слишком большим и тяжелым для нее, хотя она и была первой среди учениц на корнетто. Человек со слабостью к вину поступил бы правильно, не заперев себя в винном погребе. С первого взгляда ее темных глаз Морис безнадежно влюбился.
Глава 7
Смерть леди Каролины всего через три недели после свадьбы совершенно не потревожила сказочного медового месяца Матта. Конечно, он огорчился и присутствовал на похоронах с печальным лицом, но едва ли его разум присутствовал при этом, хотя он смог не смотреть на жену во время церемонии. Смерть леди Каролины произошла настолько неожиданно, что Артур не сумел вовремя прибыть в Морлэнд, чтобы присутствовать при последних минутах ее жизни, однако его брат Джон неотлучно находился у постели умиравшей. Когда Артур получил известие о смерти леди Каролины, он ответил, что поскольку ему уже слишком поздно говорить последнее «прощай», нет никакого резона приезжать, особенно ввиду того, что близился день рождения герцога Глостера, на котором ему, как камергеру и капитану личной армии принца, необходимо присутствовать.