И потому все жители селения, приютившегося у подножия одного из горных склонов, жили так, как и семья Эли, радуясь редким нехитрым праздникам да еще урожаю, когда он выдавался на иссушенной хлесткими ветрами серой почве. Люди, жившие у заснеженного перевала, закрывавшего собою полнеба, не знали другой пищи, кроме бобов и злаков. В каждой хижине готовили прогорклую на вкус бобовую похлебку и пекли сухие плоские лепешки.
И только раз в году, по случаю праздника Светила, в затерянном среди гор селении приносили в жертву яга, низкорослого животного с длинной шерстью и большими отвислыми ушами. Жертвенное мясо готовили на огромном костре. Почти все жители поселения, и стар и млад, затаив дыхание, наблюдали, как в дымном, едком для глаз мареве медленно томится тушка яга. Все ждали того мгновения, когда расторопный Наур, главный и неизменный распорядитель праздника, которому доверялось таинство приготовления жертвенного мяса, раздаст каждому по небольшому, сладко пахнущему сочному куску. Ели долго, смакуя каждую крошку, потому что знали: такого не будет до следующего праздника Светила.
Потом наступало веселье, долго звучала нежная музыка цымбалин. Мужчины и женщины, принаряженные по случаю праздника, держась друг за друга, неловко топтались в общем круге под такт заунывного мотива. Жители этой суровой местности с ее холодами и пронизывающим ветром были сдержанны на чувства и слова. И только в дни праздников, в праздничное веселье, когда у жаркого костра собирались жители всего селения, и мужчины, и женщины отстранялись от невзгод. Хмельной напиток, готовившийся к главному празднику в каждой хижине, дурманил головы, вызывал всплески смеха. Постепенно звуки цымбалин становились все оживленнее и ритмичнее, танец звал доселе хмурых людей сбросить свои оковы и, став свободными, отдаться ритму и веселью.
Эли не любила почитаемого всеми праздника Светила. Притаившись в тени тиры, раскидистого дерева с узловатыми искривлениями ветвей, она отстраненно созерцала картину праздника. Среди танцующих Эли невольно находила глазами своих родных — мать и сестер. Они в числе других женщин и девушек селения, наряженные в праздничные фартуки и длинные узорчатые юбки, весело хороводились вокруг костра. Огненные всполохи костра падали на их оживленные улыбающиеся лица, высвечивали блестящие непривычным озорством глаза.
Эли же неизвестно отчего было особенно тоскливо в такие дни. Ее не радовало всеобщее веселье, непривычное для людей, все дни долгого и мучительного года отягощенных изнурительной борьбой за существование. И только в праздник Светила люди будто бы сбрасывали с плеч тяжелый груз забот и невзгод, пытаясь обрести незнакомое и несвойственное для них душевное состояние веселости и беззаботности. Но изображаемая многими беспечность и удаль была, по мнению Эли, очень уж напускной, нереальной и неподходящей для этих людей. А сама обстановка праздника, пустырь, по краям которого вгрызались в серую землю корявыми корнями немногочисленные, унылые тиры, и люди, на промозглом ветру изображавшие веселье у костра, словно молвила о том, что это не настоящий праздник, что не может быть настоящих праздников у тех, о ком забыл Творец. Но люди будто и не понимали этого. Они, похоже, никогда об этом не задумывались. Им бы лучше было остаться самими собой, тогда бы, может быть, и праздник был более уместен для этой суровой и неласковой местности.
По обыкновению мать, обеспокоенная отсутствием младшей дочери, принималась искать Эли. Вскоре Лиз находила дочь в густой тени тиры и принималась ее настойчиво увещевать.
— Эли, ты опять одна, опять дичишься людей. Мне стыдно соседей. Ты и словом ни с кем не перемолвишься. Да что там говорить о чужих, если и свои целыми днями не слышат от тебя ни одного слова. Посмотри, праздник у всех! Пойдем в круг, будем веселиться!
— Мне не весело, — неохотно откликалась Эли. — Мама, ты не беспокойся за меня, иди ко всем. Мне не весело.
— Да что же это! — горестно всплескивала руками Лиз. — Ты не больна? Ты всегда такая грустная. Ну скажи мне, что тебя гнетет, расскажи о своих мыслях.
— Нет у меня мыслей. Просто я наблюдаю за всеми, за природой и больше мне ничего не нужно.
Мать уходила огорченная, а Эли, хотя и чувствуя свою вину, оставалась на прежнем месте. Она и вправду не представляла, что ей сказать матери, как объяснить свою грусть и отстраненность. Ведь она и сама не знала, отчего ей так тоскливо живется здесь, среди людей, с которыми она была с рождения.
Сколько помнила себя Эли, она всегда наблюдала жизнь, все происходящие события, словно со стороны. Она никогда не участвовала в них, она их просто лицезрела, а позже еще и анализировала, разбирала слова и поступки, делала выводы, размышляла о том, почему произошло так, а не иначе. Но очень скоро она поняла, что все нехитрые поступки своих родных и соседей она знает наперед, она встречалась с ними многие разы, она легко могла предугадать все их действия, последующие за той или иной жизненной ситуацией. И тогда ей стало по-настоящему тоскливо.
Ее, еще не вполне сформировавшуюся девушку, еще по сути ребенка, стала тяготить окружавшая обстановка. Звучавшие вокруг слова и скупые разговоры были примитивны и просты, они не передавали ни чувств людей, ни их мыслей. Казалось, что и самих мыслей нет, одни неодушевленные и бессмысленные фразы, главным содержанием которых были лишь заботы о скудном пропитании и посевах.
Живя в обстановке грубого материального мира, каждый его житель смотрел только под ноги. Его не волновало, а что там дальше, что там выше? Например, за перевалом. Эли ни разу не слышала разговоров об этом. Люди ее мира довольствовались имеющимся у них, и не только не смотрели в сторону перевала, но даже и не задумывались о нем. Ее же взгляд был постоянно обращен туда, к этим заснеженным, неприступным вершинам. Ей, чье естество отчаянно сопротивлялось замкнутости пространства родного мирка, казалось, что там за перевалом, если взобраться на одну из его вершин, перед глазами откроется огромный мир с невообразимой пестротой красок и картин. Она предчувствовала свободу, таящуюся за перевалом.
Как-то она попыталась на эту тему завести разговор с отцом. Но, как и никому другому, она не стала говорить отцу о своих мыслях и переживаниях. В глубине души она предчувствовала, что отец не поймет. Эли видела отца всегда угнетенным заботами о своем многочисленном семействе, горестные, напряженные складки не покидали его нахмуренного лба. Он был обычным человеком своего мира, он, как и многие другие, всегда смотрел себе под ноги, полагая, что только так можно избежать жизненных рытвин и ям, и дальше торить свою дорогу.
Дождавшись, когда домочадцы разбредутся по своим нехитрым делам, Эли негромко спросила отца, как он считает, что же там за перевалом. В первый момент она увидела в глазах отца удивление, но оно мимолетно промелькнуло, и вновь в темной их глубине воцарилась одна лишь усталость. Было видно, что Зир не хочет говорить с ней и не только на эту тему, а вообще ни о чем, просто он устал, ведь он весь день разрабатывал новый участок для злаков, обещавший в будущем хорошее подспорье семье. Неожиданно в глубине его естества появилось раздражение: к чему эти глупые, пустые вопросы о перевале? Причем здесь перевал, если всем, каждому члену его семьи, в том числе, и его младшей дочери, такой замкнутой и отчужденной, следует заботиться о пропитании, всем надо думать о том, чтобы выжить. Но и раздражение сменилось усталостью. Ему не хотелось говорить. Больше всего он жаждал отдыха и сна.
— Зачем спрашивать о том, что не принесет ничего, кроме пустых слов, — не то спросил, не то возразил отец Эли.
Он помолчал, сосредоточив свой взгляд на темной поверхности стола с остатками сухих крошек. Потом нехотя обронил еще несколько слов, будто бы откупаясь от нее самой и других, возможных ее вопросов.
— За перевалом живет Светило. Это понятно и ребенку. Оно всегда появляется оттуда. Светило не любит надолго оставлять свой дом, поэтому так мало мы видим от него тепла. Нельзя посмотреть на дом Светила, нельзя даже и думать об этом. Он может рассердиться и тогда больше не даст нам тепла. Ты поняла? Никогда больше об этом не думай. Живи тем, что у тебя есть.