Кирилл знал, что старший Марков когда-то сбежал из тюрьмы, много лет скитался, и, наверное, судьи нашли бы за Ильей немало вины. Но служба в армии искупила прошлое, да прилично ли было офицеру разыгрывать приказного крючка?
Говоря о своем прошлом, Марков останавливался преимущественно на охотничьих эпизодах, вспоминая, как они с «батей» Акинфием поднимали медведя из берлоги, как ловили лисиц в капканы, как стояли ранним весенним утром на тетеревином току… Рассказывая о кампании на Украине, о Веприке, о Полтаве, Илья с гордостью отдавал должное мудрости, доброте, самоотвержению Акинфия.
Нашлось и у Воскресенского, о чем порассказать Маркову.
— Знаешь, Илья Константинович, как я практику после Навигацкой проходил? Ох, пришлось мне хлебнуть горя! Нас, навигаторов, в разные европейские страны рассылали: кого в Англию, кого в Нидерланды, кого в Данию… Поехал я с великой охотой, хоть и знал, что кормовые деньги на чужбину высылают с большим замедлением, из-за чего навигаторы терпят всяческую скудость. Ну, да ведь нашего брата этим не испугаешь, мы и дома не больно богато жили. Батька мне на дорогу сотню ефимков все-таки наскреб, и как они мне там пригодились!
Воскресенский с юмором, вспоминая о прошлом без злобы, рассказал Илье, как он бегал из города в город, спасаясь от кредиторов, как зимой зубрил кораблевождение, астрономию, картографию, немецкий язык, а летом нанимался на иностранные корабли.
Сказать, что он «нанимался» было не совсем точно, так как капитаны торговых кораблей ничего не платили русским навигаторам, кормили их плохо, наваливали трудную, черную работу и со всем тем еще считали себя благодетелями. И, однако, навигаторы из простых шли на всевозможные лишения, только бы изучить морское дело.
Кириллу Воскресенскому приходилось очень туго, и все же он вернулся в Россию со свидетельствами от нескольких иностранных капитанов, которые аттестовали его, «яко прилежного и дело знающего моряка».
Возвращавшихся из-за границы навигаторов частенько экзаменовал сам Петр. Это был строгий экзаменатор! Он не гнался за правильностью речи испытуемых, за изяществом их манер, но требовал глубоких практических знаний. И не раз знатный бездельник, проводивший время вместо корабельной палубы в портовых кабаках, отправлялся во флот простым матросом.
Воскресенский сдал экзамен отлично, царь произвел его в поручики, и теперь он, Кирилл, командир галеры, а в будущем надеется стать капитаном многопушечного корабля.
За разговором незаметно пролетела короткая белая ночь. Марков поспал всего часа полтора, и уже боцманы засвистели на побудку.
Русская галерная флотилия под командой генерал-адмирала Апраксина подошла к Тверминне[128]25 июня. Здесь она остановилась: дальнейший путь преграждал сильный шведский флот вице-адмирала Ватранга. Он стоял у южной оконечности полуострова, у мыса Гангут. Идти в лобовую атаку было бессмысленно: шведы без труда расстреляли бы из дальнобойных орудий русские галеры, прежде чем те могли бы ответить из своих малокалиберных пушек.
Стали ждать прибытия к флоту царя Петра. Время тянулось долго, скучно. Наиболее распорядительные командиры отправляли людей на берег: ловить в прибрежном мелководье рыбу, заготовлять дрова для камбузов[129] и, наконец, просто отдыхать и купаться.
Воскресенский в сопровождении Маркова не раз уходил на целые дни охотиться. Убитую дичь готовили на костре, потом валялись на песке и даже (Кирилл весело думал, что сказал бы об этом Апраксин) затевали возню! Дружба (секретная, но дружба!) между офицером и солдатом росла с каждым днем.
Однажды они ушли от Тверминне верст на пять к северу и там, напившись молока на мызе, решили в поисках дичи пройтись на запад. Дорога была не очень хороша: валуны, песчаные дюны, сосновые рощи. Приятели шли довольно быстро, и вдруг перед ними показалось море. Кирилл удивился, но ничего не сказал. Отдохнули, искупались, двинулись назад. Воскресенский взял направление по компасу и начал старательно считать шаги, приказав Илье делать то же самое.
Когда они вернулись к мызе, Кирилл сказал:
— По моему счету тут не больше двух с половиной верст.
— И у меня так вышло.
— Так это что же выходит, друг ты мой разлюбезный! — в восторге вскричал Воскресенский. — Здесь же галеры можно волоком по сухопутью перетащить! Да стоит приказать нашим молодцам, они это в два дни сделают. И пускай себе шведы у мыса сторожат — а мы, вот они где! — Кирилл махнул рукой на запад. — Покажем им корму, и в путь на Або! — Кирилл рассмеялся, ему вторил Марков.
Мысль показалась Воскресенскому такой важной, что он немедленно поспешил обратно и в тот же вечер явился с докладом к командиру флотилии Змаевичу.
Капитан-командор Змаевич выслушал предложение Воскресенского с кислым видом. Длинное сухое лицо его не выражало ничего, кроме вежливого внимания.
— Полагаю мысль твою, господин поручик, вздорной и нестоящей рассуждения. Перетаскивать столь вместительные суда — задача трудная, требующая большого времени. И пока мы сим делом будем заниматься, шведы, вызнав о нем от финских рыбаков, подтянут флот к тому берегу и устроят нам горячую, — Змаевич иронически усмехнулся, — очень горячую встречу. А впрочем, господин Воскресенский, благодарю за то, что мыслишь о военных делах. Иди, я тебя не забуду.
Воскресенский с огорчением рассказал об этом разговоре Илье.
— И как это я не сообразил! — жаловался он приятелю. — Ведь и вправду галера на берегу, что кит на суше. Громи ее из пушек, а она чем ответит?
Но Змаевич после посещения Воскресенского тотчас надел парадный мундир, приказал спустить шлюпку и отправился к Апраксину.
Здесь он выдал мысль Воскресенского за плод своих собственных раздумий и очень горячо доказывал выгоды «своего» прожекта.
Когда у Апраксина явились такие же сомнения, какие сам Змаевич выражал в беседе с Воскресенским, капитан-командор легко опроверг их.
— Разве нельзя, господин адмирал, — с убеждением заявил он, — занять тот берег достаточными силами, поставить батареи, и шведы не смогут помешать нам переволочь суда!
— Дельно говоришь, господин капитан, — согласился Апраксин. — Доложу о твоем прожекте государю.
О Воскресенском во время этого визита не было сказано ни слова.
Царь Петр прибыл к флоту 20 июля. Апраксин сразу рассказал ему об идее устроить переволоку у мызы Лапвик.
Петр мысль одобрил, но внес в нее весьма существенное изменение.
— Затея добрая, — сказал он, — но тащить галеры долго, да и корпуса повредятся. А сделаем мы, господин адмирал, так: к устроению переволоки приступим, но токмо для виду. Шведы о ней бессомненно узнают и перебросят туда часть своего флота. И таковое разделение вражеских сил нам пойдет на пользу.
Закипела работа. Тысячи солдат, матросов и гребцов принялись валить лес, таскать бревна и устраивать начало двухверстного настила для перетаскивания галер.
Рубя большую сосну, Илья Марков лукаво поглядывал на Воскресенского, а тот в ответ вздыхал: ведь всем в русском флоте уже стало известно, что блестящая мысль устроить переволоку принадлежит капитан-командору Змаевичу и что государь его за это благодарил.
— Вот так-то всегда знатные делают, — шепнул Марков Кириллу, оставшись с ним наедине. — Сущие грабители! Они чужое присвоить всегда рады: то ли деньги, то ли выдумку, то ли иное что!
— Замолчи, бунтовщик! — с притворной строгостью прикрикнул офицер.
Петр обманул шведов. Весть об устройстве волока быстро дошла до Ватранга, и тот отправил к западному берегу полуострова эскадру контр-адмирала Эреншельда в составе восемнадцатипушечного фрегата «Элефанд», шести галер и трех шхерботов.[130] Эта эскадра должна была помешать осуществлению операции, затеянной русскими, и уничтожить корабельными пушками русские галеры, которые удалось бы спустить с западного берега полуострова.
128
Тверминне — бухта на северо-восточном берегу Гангутского полуострова.
129
Камбуз — корабельная кухня.
130
Фрегат — трехмачтовый военный корабль; имел на двух палубах от 15 до 60 пушек. В военном флоте фрегаты были вторыми по силе после линейных кораблей. Шхербот — небольшое парусно-гребное судно с 6–8 парами весел, вооруженное 4–6 малокалиберными пушками.