190.
Служители божьи, объявив войну человеческому разуму, который бы им, наоборот, не мешало развивать, действуют, совершенно очевидно, в ущерб собственным интересам. Какую бы они приобрели силу, какое бы могли они иметь значение и оказывать влияние на умнейших людей и какова была бы признательность народов к ним, если бы вместо занятий беспредметными спорами они бы свои силы посвятили полезным наукам, занимались бы поисками подлинных основ природы, управления и морали! Разве осмелился бы кто-нибудь попрекнуть богатством либо влиятельностью ту организацию, которая и свое время и все свое влияние отдавала бы на служение общему делу и использовала бы свое время для размышления, а влияние - для того, чтобы просветить умы государей и их подданных?
Священники! Оставьте свои призраки, никому непонятные догматы и свои отвратительные раздоры. Пусть уйдут в царство вымысла эти привидения, которые могли быть вам полезны лишь в эпоху детства народов. Образумьтесь и вместо того, чтобы созывать набатным боем к борьбе со своими противниками, вместо того, чтобы обременять народ никчемными спорами, вместо того, чтобы проповедовать народам ненужные и вымышленные добродетели, - проповедуйте мораль, которая была бы человечной и могла бы объединить всех людей. Проповедуйте добродетель, которая действительно была бы полезна миру. Станьте апостолами разума и просвещения народа, защитниками свободы, борцами с злоупотреблениями, друзьями истины. Тогда мы станем вас благословлять, почитать, любить, и вы навсегда завоюете сердца своих сограждан.
191.
философы всегда выполняли у всех народов ту функцию, которая, как кажется, должна предназначаться служителям религии. Ненависть последних к философии на проверку оказывается лишь завистью, являющейся обычной среди людей, занимающихся одним и тем же ремеслом. Разве все те люди, которые привыкли мыслить, вместо того, чтобы вредить себе и выставлять себя на позор, не должны были бы соединить свои усилия для борьбы с заблуждениями, для совместных поисков истины и в особенности для того, чтобы искоренить предрассудки, в равной степени вредные и для государей, и для подданных, предрассудки, жертвами коих раньше или позже станут и те, кто их поддерживал?
При просвещенном правительстве священники сделались бы наиболее полезными людьми в государстве. При щедрой поддержке государства, освобожденные от труда поддерживать свое существование, разве они могли бы найти более подходящее дело, чем самим учиться и быть в состоянии трудиться над просвещением других? Разве не был бы их ум в большей мере удовлетворен открытием лучезарных истин, чем бесцельным блужданием по беспросветной тьме? Разве им труднее было бы открыть очевидные основы морали, доступной человеческому пониманию, чем мнимые основы божественной либо богословской морали? Ведь простым людям было бы значительно легче запомнить те ясные представления, которые они должны иметь о своих безусловных обязанностях, чем утруждать свою память таинственностью всякого рода, невразумительными словами, неясными определениями, в коих они абсолютно ничего не в состоянии понять. Сколько времени и усилий было истрачено совершенно зря для того, чтобы учиться самим и учить других предметам, которые не имеют никакой реальной пользы! Как много средств для работы на общее благо, для того, чтобы двигать вперед науку, развивать знания, воспитывать молодое поколение, могли бы предоставить просвещенному государю многочисленные монастыри, пожирающие в подавляющем числе стран средства народов, не давая последним взамен абсолютно ничего. Но суеверность и желание удерживать свое исключительное влияние могут выработать, как мы видим, лишь ни на что не годных людей. Разве можно извлечь какую-нибудь пользу из множества монахов, и монахинь, которые, как мы видели, в подавляющем числе стран получают громадные средства для того, чтобы они могли ничего не делать? Разве не лучше было бы взамен того, чтобы давать им заниматься ненужными размышлениями, бессмысленными молитвами, ничтожными обрядами, взамен того, чтобы утруждать их постами и строгими предписаниями, призвать их к соревнованию, которое заставило бы их найти средства стать полезными миру, от коего они, благодаря пагубным обетам, должны отвернуться?
Почему бы не вменить священникам в обязанность либо не предложить им дать тем, кого они обучают, настоящие знания и выработать из них граждан, полезных родине, вместо того чтобы забивать их умы россказнями, бессмысленными догматами и детскими забавами? Тот же метод воспитания, который применяется сейчас, делает людей полезными лишь духовенству, морочащему их, и для тиранов, грозящих им.
192.
Набожные люди часто обвиняют неверующих в отсутствии добропорядочности, так как иногда можно наблюдать, что принципы последних непрочны, что их мнения меняются в связи с болезнью, а перед смертью они и совсем от них отказываются. Когда плоть слабеет, то обычно с ней вместе слабеет и разум. Ослабевший и постаревший человек, когда приближается конец, сам иногда замечает, что разум оставляет его, и чувствует, что снова поддается власти предрассудков. Есть болезни, обладающие специфическою особенностью убивать мужество, делать человека трусливым и размягчать его мозг; есть болезни, которые лишь разрушают плоть, но не затрагивают разума. Во всяком случае неверующий, который в состоянии болезни отрекается от своих мнений, встречается не чаще, не реже, чем верующий, который в состоянии полного здоровья игнорирует те обязанности, выполнять кои религия предписывает ему самым строгим образом.
Клеомен, царь Спарты, проявивший за все время своего царствования крайне мало уважения к богам, к старости стал суеверным. Чтобы расположить к себе богов он окружил себя толпами жрецов. Когда один из друзей Клеомена высказал свое изумление по случаю такого резкого поворота в образе мыслей царя, последний ему ответил:
"К чему удивляться? Я не тот, что был, и, не будучи тем, кем я был, я уже не могу мыслить по-прежнему".
Служители церкви довольно часто в своей практической жизни отрекаются от суровых предписаний, проповедуемых ими другим, так что и неверующие могут, со своей стороны, считать себя вправе обвинять священников в недобропорядочности. Если неверующие отрекаются в час смерти либо болезни от тех мнений, которые у них имеются, когда они здоровы, то не отступают ли священники, когда они здоровы, от тех суровых религиозных мнений, которые они приемлют? Много ли найдется прелатов кротких и великодушных, лишенных честолюбия, относящихся враждебно к роскоши и величию, кои были бы друзьями бедняков? Много ли найдется наконец христианских священников, которые вели бы себя согласно с суровой моралью Христа, являющегося их богом и образцом для них?
193.
Нам говорят, что атеизм рвет все нити, связывающие общество. Если не будет бога, что станет со святостью клятв? Разве можно заставить атеиста сделать что-либо, раз он не может поклясться богом? Но придает ли разве клятва большую крепость тому обязательству, по коему мы должны выполнить определенные взятые на себя обязательства? Разве у человека, могущего солгать без зазрения совести, недостанет нахальства для того, чтобы нарушить клятву? Разве человек, в достаточной степени низкий и пренебрегающий уважением других для того, чтобы не сдержать своего обещания, либо в достаточной степени несправедливый для того, чтобы отказаться от взятых на себя обязательств, станет более верен своим обещаниям и обязательствам лишь потому, что призвал всех богов в свидетели подтверждения своих клятв? Человек, ставящий себя выше людских суждений, не замедлит поставить себя выше и божьего суда. Разве государи, дающие клятву чаще, чем кто-нибудь из смертных, не нарушают ее также чаще, чем кто-либо?
194.
"Религия, - повторяют нам беспрестанно, - необходима народу. Если люди просвещенные и не нуждаются в узде, которую налагает религия, то эта узда необходима людям грубым; в коих воспитание не развило разума". Действительно ли религия является уздой для народа? Разве мы видим, что эта религия мешает народу быть невоздержанным, пьянствовать, творить жестокости, насилия, жульничать и предаваться излишествам всякого рода? Разве народ, не имеющий никакого представления о боге, мог бы вести себя отвратительней, чем большое количество верующих из народа, среди которых мы видим разврат и пороки, недостойные мыслящих существ? Разве не видим мы, как какой-нибудь ремесленник либо простолюдин, не успев выйти из церкви, пускается во все тяжкие, в разврат, так как он убежден, что, молясь от времени до времени богу, он приобретает право безудержно предаваться порочным привычкам и обычным своим пагубным наклонностям? Если народ так груб и неразумен, то не обязан ли он своей тупостью государям, отвергающим от себя заботы о народном образовании либо являющимся противниками распространения знаний среди их подданных? Наконец не ясно ли, что в неразумии народа повинно духовенство, которое не учит людей разумной морали, а вместо этого кормит их россказнями, мечтаниями, обрядами, призраками и вымышленными добродетелями, единственно необходимыми, согласно их утверждению, людям?