"Народы к оружию! Надо действовать в защиту вашего бога. Небо оскорблено. Вера в опасности. Долой нечестие! Долой богохульство! Долой ереси!" Пользуясь магической силой этих страшных слов, в которых народ абсолютно ничего не понимает, священники во все времена умели подымать народы, развенчивать королей, разжигать гражданские войны, бросать людей на гибель для получения добычи. Когда случайно начнешь анализировать те важные обстоятельства, которые вызвали гнев небесный и произвели на земле столько опустошений, то находишь, что лишь безумные мечты и причудливые догадки какого-нибудь богослова, который сам ничего в них не понимает, либо требования духовенства порвали все связи общества и выкупали человеческий род в его собственной крови и слезах.
173.
Государи этого мира, приобщая божество к управлению их государствами, называя себя его наместниками и представителями на земле, признавая, что от божества получили они свое могущество, по необходимости должны считать его служителей либо соперниками, либо повелителями. Разве удивительно, что священники часто дают чувствовать королям превосходство царя небесного? Разве не давали они знать бренным государям, и притом не один раз, что самая большая мощь обязана уступить духовной силе их мнений? Нет ничего труднее, чем служить двум господам, особенно если эти господа абсолютно несогласны насчет того, что они требуют от своих подданных.
Соединение религии с политикой привело по необходимости к двойственному законодательству в, государствах. Закон божий, разъясняемый священниками, часто противоположен закону государеву, то есть интересам государства. Когда государи проявляют стойкость и убеждены в любви своих подданных, закон божий иногда вынужден соглашаться на то, чтобы приспособиться к мудрым намерениям бренного государя;
но чаще государственная власть вынуждена отступить перед божественной властью, то есть перед интересами духовенства. Нет ничего более опасного для государя, чем наложить руку на кадило, то есть чем желание уничтожить злоупотребления, освященные религией. Бог гневается больше всего тогда, когда касаются божественных прав, привилегий, имений и льгот священства.
Метафизические умозрения, то есть религиозные воззрения, людей влияют на их поведение лишь тогда, когда суждения соответствуют интересам. Ничто не доказывает так убедительно этой истины, как образ действий большого количества государей в отношении духовной власти, которой, как мы видим, они очень часто сопротивляются. Разве государь, убежденный в важности и правах религии, не должен по совести считать себя обязанным относиться с уважением к предписаниям священников и смотреть на эти предписания, как будто последние сделаны самим божеством? Было время, когда и короли, и народы вели себя последовательнее и казались больше убежденными в правах духовной власти. Они становились рабами последней, подчинялись ей во всех случаях и оказывались послушными инструментами в ее руках: это "счастливое" время прошло. По какой-то странной непоследовательности мы видим некоторых наиболее набожных государей противящимися предприятиям тех, на кого они должны были бы смотреть как на служителей божьих. Государь, преданный религии и уважающий своего бога, должен был бы беспрестанно простираться ниц перед священниками и смотреть на них как на настоящих государей. Разве есть на земле власть, которая была бы вправе сравнивать себя с властью всевышнего?
174.
Хорошо ли обдумали государи, считающие себя заинтересованными в длительном существовании предрассудков у их подданных, следствия того, что сделали и могут еще сделать привилегированные демагоги, имеющие право говорить, когда они хотят, и воспламенять во имя неба страсти многих миллионов подданных? Каких опустошений не могли бы произвести эти святые ораторы, если бы они сговорились внести смуту в государство, как они и делают довольно часто? Нет ничего более тягостного и разрушительного для большинства наций, чем культ их богов. Повсюду служители последних не только составляют первое сословие в государстве, но пользуются также наиболее значительным количеством общественных благ и имеют право взимать вечные налоги со своих сограждан. Какие реальные преимущества эти посредники всевышнего приносят народам, с которых они получают несметные доходы? Что дают они в обмен на получаемые богатства и благодеяния кроме тайн, предположений, церемоний, утонченных вопросов, нескончаемых раздоров, за которые государства должны еще частенько расплачиваться кровью своих граждан?
175.
Религия, выдающая себя за наиболее прочную опору морали, лишает последнюю, совершенно очевидно, ее истинных движущих сил и заменяет их воображаемыми движущими силами, непонятными призраками, которые явственно противоречат здравому смыслу и коим никто всерьез не верит. Все уверяют нас, что твердо верят в бога, награждающего и карающего, все утверждают, что они убеждены в существовании ада и рая. Однако видим ли мы, что эти представления делали людей совершеннее либо уравновешивали в уме большинства их самые мелкие интересы? Каждый человек утверждает, будто страшится божьего суда, но следует своим страстям, когда считает себя уверенным, что ускользает от суда людей.
Страх перед невидимыми силами редко так же силен, как страх перед видимыми силами. Неизвестные и отдаленные казни гораздо меньше пугают людей, чем стоящая виселица либо один по-настоящему повешенный человек. Немного наберется придворных, которые так же боялись бы гнева своего бога, как немилости своего государя. Пенсия, титул, лента заставляют забыть и муки ада, и радости небесного двора. Ласки женщины всегда берут верх над угрозами всевышнего. Шутка, анекдот, острота производят гораздо большее впечатление на светского человека, чем все суровые понятия о его религии.
Разве не уверяют нас, что одного хорошего раскаяния достаточно для того, чтобы умилостивить божество? Однако не видно, чтобы это хорошее раскаяние было очень искренним; по крайней мере очень редко можно увидеть, чтобы воры возвращали, даже умирая, те богатства, которые они нажили несправедливо. Люди убеждают себя, несомненно, что они приспособятся к вечному огню, если не смогут обеспечить себя от него. Но с небом можно придти к соглашению. Отдавая церкви часть своего достояния, огромное большинство набожных мошенников умирают спокойными насчет того способа, каким они приобрели богатства в этом мире.
176.
По признанию даже наиболее горячих защитников религии и ее пользы, искренние обращения в веру крайне редки и, можно прибавить к этому, совершенно бесполезны для общества. Свет внушает отвращение лишь тем людям, которые внушают отвращение свету;
женщина лишь тогда посвящает себя богу, когда свет не хочет ее больше. Ее тщеславие находит в преданности богу занимающую ее роль, которая вознаграждает за былое очарование. Кропотливые обряды позволяют ей убить время; заговоры, интриги, напыщенность, сплетни, усердие к вере доставляют ей средства к славе и почету среди верующих людей.
Если набожные люди обладают способностью нравиться богу и его священникам, то им редко удается нравиться обществу либо быть последнему полезными. Религия для набожного человека - это покров, облекающий и оправдывающий все его страсти, его надменность, его плохой характер, его гневность, его мстительность, его нетерпеливость, его злопамятность. Набожность присваивает себе тираническое превосходство, изгоняющее из обращения кротость, прощение и веселье; она дает право критиковать других, порицать, терзать нечестивцев для вящей славы божьей. Совсем обычное явление - быть набожным и не иметь никаких добродетелей либо качеств, необходимых в общественной жизни.
177.
Утверждают, что догма будущей жизни имеет величайшее значение для спокойствия, общества, воображают себе, что без этой догмы здесь не земле ни у кого не было бы мотивов для благодеяний. Нужны ли страхи и басни для того, чтобы дать знать каждому рассуждающему человеку, каким образом он должен вести себя на земле? Разве не видит каждый из нас, что наибольший интерес для него представляет заслужить признание, уважение, благоволение окружающих его существ и воздержаться от всего, что может навлечь на него порицание, презрение и злобу общества? Как бы мало времени ни продолжались празднество, беседа, визит, разве не хочет каждый человек играть приличную роль, приятную для него самого и других?