Святой в миру не более полезен, чем святой в пустыне, святой приносит с собой в мир мрачный, недовольный и часто неугомонный нрав; рвение обязывает его иногда, в согласии с совестью, потрясать общество мыслями либо мечтами, которые тщеславие заставляет его принять за вдохновение свыше. Анналы всех религий полны записями о беспокойных святых, о несговорчивых святых, о бунтующих святых, прославившихся опустошениями, которые во имя вящей славы божьей они причинили в мире. Если святые, живущие в уединении, бесполезны, то святые, живущие в миру, иногда бывают очень опасны.
Суетное желание играть роль, желание прославиться в глазах неразумного народа путем причудливого образа действий обычно образует отличительные черты характера великих святых. Гордость убеждает их в том, что они выдающиеся люди, сильно возвышающиеся над обычной человеческой натурой, значительно более совершенные, чем другие, любимцы, на которых бог смотрит с гораздо большей приязнью, чем на остальных смертных. Униженность святого обычно является гордостью, гораздо более сконцентрированной, чем гордость обычных людей. Лишь смешное тщеславие может склонить человека к постоянной войне со своей собственной природой.
163.
Мораль, противоречащая человеческой природе, ни в коем случае не создана для человека. Но, скажете вы, природа человека развращена. В чем состоит этот разврат, на котором вы настаиваете? В том ли, что у человека имеются страсти? Но разве страсти не являются сущностью человека? Разве не должен он искать, желать, любить все то, что будет либо, как он думает, может быть полезно для его счастья? Разве не должен он бояться либо избегать того, что кажется ему неприятным или гибельным для себя? Зажгите эти страсти во имя полезных вещей; свяжите благополучие человека с этими самыми вещами; отвратите его чувствительными и понятными мотивами от того, что может повредить то ли ему, то ли другим, и вы сделаете его разумным и добродетельным существом. Человек без страстей был бы одинаково безразличен к низости и добродетели.
Священные доктора! Вы повторяете нам ежесекундно, что человеческая природа испорчена; вы кричите нам, что всякая плоть портит свой путь, вы говорите нам, что природа дает нам лишь наклонности к беспутству. В таком случае вы обвиняете вашего бога в том, что он не мог либо не хотел, чтобы эта природа сохранила свои первоначальные совершенства. Если природа развратилась, почему же бог не исправил этого? Христианин тотчас начнет уверять меня, что человеческая природа исправлена;
что смерть его бога восстановила ее в неприкосновенности. Как, возражу ему я, - вы утверждаете, что человеческая природа, невзирая на смерть бога, все еще развращена? Следовательно ваш бог умер зря? Куда делись всемогущество и победа бога над дьяволом, если верно, что последний сохранил еще власть над миром, которым, по-вашему же, он всегда обладал?
Смерть, по христианскому богословию, есть оплата грехов. Это мнение соответствует мнению некоторых варварских и диких наций, воображающих, что смерть человека всегда является сверхъестественным следствием божьего гнева. Христиане верят, будто Христос освободил их от грехов, в то время как они могут видеть, что приверженцы их религии, как и других, умирают.
Говорить, что Иисус Христос освободил нас от грехов, разве не все равно, что сказать, будто судья оправдал виновного, в то время как мы видим этого преступника, посылаемого на казнь?
164.
Если, закрыв глаза на все то, что происходит в мире, вы захотели бы положиться на приверженцев христианской религии, то подумали ли бы вы, что явление их божественного спасителя произвело самую необычайную революцию и самое совершенное преобразование в человеческих нравах?
"Мессия, - как говорил Паскаль, - должен был сам произвести на свет великий, избранный народ, святой и особенный; должен был сам руководить им, питать, ввести в страну покоя и святости, возвратить его богу святым; сделать из этого народа храм божий; спасти его от гнева божьего, освободить от необходимости грешить; дать этому народу законы; вписать эти законы в сердце народное; защищать его перед богом;
раздавить голову демона и так далее" ("Мысли Паскаля", XV).
Этот великий человек забыл показать нам тот народ, над которым его божественный мессия проделал те изумительные действия, о которых Паскаль говорит так напыщенно. Казалось бы, что до настоящего времени такого народа совсем не существовало на земле.
Как только начнешь анализировать нравы христианских наций и выслушаешь жалобы их священников, то вынужден будешь сделать вывод, что их бог, Иисус Христос, проповедовал бесплодно, умер, не имея успеха, что его всемогущие желания еще находят в людях сопротивление, над которым этот бог либо не может, либо не хочет торжествовать. Мораль этого божественного учителя, которой его ученики так сильно восхищаются и так слабо проводят на практике, выполнялась в течение века полудюжиной темных святых, фанатиков и неведомых монахов, которые одни только будут иметь счастье блистать при дворе небесном; все же остальные смертные, хотя и искупленные кровью этого бога, станут добычей вечного огня.
165.
Когда человеку приходит охота грешить, он не очень-то думает о своем боге. Больше того, сколько бы грехов ни совершил человек, он всегда льстит себя надеждой, что бог смягчит для него жестокость своих приговоров. Ни один смертный не верит всерьез, что его поведение может осудить его на адские муки. Хотя он боится страшного бога, который заставляет его дрожать, все же всякий раз, когда он бывает сильно искушен, то поддается и видит лишь бога милосердного, представление о коем успокаивает его. Плохо ли он делает? Он надеется, что время исправиться еще не ушло, и обещает себе когда-нибудь покаяться.
В религиозной аптеке имеются вернейшие средства для успокоения совести, - священники во всех странах обладают секретом, как обезоружить гнев небесный. Однако если верно, что божество умилостивляется молитвами, просьбами, жертвоприношениями, покаяниями, то нельзя говорить, что религия обуздывает человеческое беспутство; человечество будет сначала грешить, а затем искать средства для умилостивления бога. Каждая религия, которая очищает и обещает отпущение грехов, если и удерживает кого-либо, то огромное количество людей она воодушевляет на то, чтобы делать зло.
Несмотря на свою неизменность, бог во всех религиях мира является настоящим протеем. Священники представляют его то вооруженным суровостью, то полным милосердия и ласковости, то жестоким, безжалостным, то позволяющим себя легко смягчить покаянием и слезами грешников. Следовательно люди видят бога с той стороны, которая больше всего подходит к их сегодняшним интересам. Всегда свирепый, бог оттолкнул бы от себя своих поклонников либо вселил бы в них отчаяние. Людям нужен бог, гневающийся и умилостивляющийся; если его гнев ужасает несколько трусливых душ, то милость его успокаивает смелых злодеев, которые к тому же считают, что рано или поздно они найдут средства помириться с ним. Если божий суд страшен нескольким робким ханжам, которые в силу своего темперамента и привычки не способны уже к совершению зла, то сокровищница милосердия божьего успокаивает величайших преступников, которые позволяют себе надеяться, что они могут соучаствовать в ней вместе со всеми остальными людьми.
166.
Люди в большинстве случаев редко думают о боге или, во всяком случае, не очень заняты этой мыслью. Представление о боге так мало определенно, оно так печально, что может надолго задержаться лишь в воображении нескольких мечтателей, грустных и меланхоличных, которые отнюдь не составляют большинства жителей этого мира. Простолюдин ничего не понимает в представлении о боге; слабые мозги человека из народа становятся в тупик, лишь только он захочет подумать об этом. Деловой человек думает только о своих делах, придворный - о затеянных им интригах, светские люди, женщины, молодежь - о своих удовольствиях: развлечения быстро стирают из их памяти утомительные понятия о религии. Гордецы, скупцы, скандалисты заботливо отстраняют от себя умовоззрения, слишком слабые для того, чтобы противостоять различным их страстям.