159.
Когда жалуются на те ужасы и беды, которые религия столько раз порождала на земле, нам тотчас же отвечают, что эти эксцессы не присущи религии и что они являются печальными следствиями человеческих страстей. Однако мне хочется спросить: кто же спустил с цепи эти страсти? Ясно, что религия; религиозное усердие делает людей бесчеловечными и оправдывает наибольшие подлости. Не доказывают ли эти беспорядки, что религия, вместо того чтобы сдерживать человеческие страсти, лишь закрывает их покрывалом, освящающим их, и что ничто не могло бы быть полезней, чем сдернуть это священное покрывало, которому люди столь часто дают ужасное употребление. От скольких ужасов избавилось бы общество, если бы злых людей лишили этого покрова, столь удобного, чтобы волновать общество!
Вместо того, чтобы поддерживать мир среди людей, священники стали для них фуриями, сеющими раздор. Ссылаясь на свою совесть, они утверждают, что получили от неба право быть вздорными, наглыми и мятежными! Не считают ли себя служители господа обиженными, и не утверждают ли они, что величие божье оскорблено всякий раз, когда государи имеют намерение мешать либо вредить им? Священники напоминают ту сварливую женщину, которая кричит: "к черту! подохни! убей тебя бог!" как только муж протянет свои руки, чтобы защититься от ее ударов.
160.
Невзирая на кровавые трагедии, частенько разыгрываемые религией в этом мире, нам непрестанно повторяют, что мораль немыслима без религии. Если бы мы судили о богословских воззрениях по вызываемым ими следствиям, мы были бы вправе заранее сказать, что всякая мораль совершенно не совместима с религиозными воззрениями людей.
Нам говорят беспрестанно: подражайте богу. О! Хорошенькая мораль была бы у нас, если бы мы стали подражать богу! Каков бог, которому мы должны подражать? Бог ли это деистов? Но как же этот бог может служить для нас постоянным образцом доброты? Если он создатель всего, значит он одинаково создал и добро, и зло, которые мы видим в нашем мире; если он создатель порядка, значит он создал и беспорядок, который не должен был бы иметь места без его разрешения. Если он создает, то он и разрушает; если он вызывает к жизни, то он и умерщвляет;
если он жалует изобилие, богатство, процветание, мир, то он допускает либо ниспосылает лишения, нищенство, несчастия, войны. Как можно взять за образец беспрестанные благодеяния бога деизма, то есть естественной религии, благоприятное расположение коего к нам разрушается каждое мгновение воем тем, что происходит на наших глазах? Для морали нужна менее зыбкая база, чем пример бога, образ действий которого меняется и которого можно объявить добрым, лишь решительно закрывая глаза на зло, которое он каждое мгновение делает сам либо допускает делать в этом мире.
Станем ли мы подражать Юпитеру, очень доброму, очень великому богу языческой древности? Подражать такому богу - значит взять за образец мятежного сына, отнявшего трон у своего отца и изуродовавшего последнего. Это значит подражать скандалисту, прелюбодею, кровосмесителю, беспутнику, образ действий которого заставит покраснеть всякого здравомыслящего смертного. До чего бы дошли люди при язычестве, если бы они, вслед за Платоном, вообразили себе, что добродетель состоит в подражании богам!
Следует ли подражать богу иудеев? Разве мы найдем в Иегове образец нашего поведения? Это - в действительности дикий бог, действительно созданный для тупого, жестокого и безнравственного народа;
это бог всегда гневающийся, внушающий месть, не знающий жалости, требующий резни, грабежа, антиобщественности; одним словом - это бог, образ действий которого не, может служить образцом для честного человека и может найти подражателя лишь в атамане разбойничьей шайки.
Станем мы подражать, стало быть, Иисусу, богу христиан? Может ли этот бог, умерший во имя того, чтобы умилостивить неумолимый гнев своего отца, явить нам пример, которому должны следовать люди? Увы! Мы видим в нем бога, вернее сказать, фанатика, мизантропа, который, погрузившись сам в нищету и проповедуя отверженным, будет учить их быть бедняками, бить и удушать свою плоть, ненавидеть радость, искать страдания, презирать самих себя; скажет им, чтобы они бросили отцов, матерей, родственников, друзей, чтобы следовать за ним. Прекрасная мораль, скажем мы вам! Она несомненно восхитительна; она имеет право называться божественной, потому что она не годится для людей. Но не создана ли эта столь возвышенная мораль для того, чтобы сделать добродетель ненавистной? По этой столь прославленной морали человеко-бога христиан его ученики являются в этом низменном мире истинными Танталами, мучимыми жаждой, которую им никогда не разрешается утолить. Не дает ли нам подобная мораль чудовищного представления о творце природы? Если, как утверждают, он создал все для того, чтобы этим пользовались его создания, то что за причуда запретить им пользование теми благами, которые он создал для них? Разве не является тогда удовлетворение, которого люди беспрестанно жаждут, ловушкой, расставленной богом, чтобы поймать врасплох человеческую слабость?
161.
Последователи Христа непрочь были бы, чтобы мы смотрели как на чудо на основание их религии, выказывающей себя во всем прямо противоположной природе, противостоящей всем сердечным наклонностям, враждебной чувственным удовольствиям. Но суровость какого-либо учения делает его более чудодейственным лишь в глазах простонародья. Та же наклонность, которая заставляет почитать непонятные тайны божественными и сверхъестественными, заставляет восхищаться как божественной и сверхъестественной - моралью, непригодной в практической жизни и превосходящей человеческие возможности.
Восхищаться какой-либо моралью и применять ее на практике - две совершенно различные вещи. Все христиане не перестают восхищаться и превозносить евангельскую мораль, но на практике она применяется лишь крохотной кучкой святых, которыми восхищаются остальные люди; эти же последние сами отказываются подражать образу действий святых под тем предлогом, что для этого у них недостает сил либо божьей благодати.
Вся вселенная более либо менее заражена религиозной моралью, основанной на мысли, что для того, чтобы быть угодным божеству, крайне необходимо сделаться несчастным на земле. В разных частях земного шара мы видим кающихся, отшельников, факиров, фанатиков, которые, кажется, глубоко изучили средства истязания в честь существа, доброту которого все прославляют! Религия в сущности своей является врагом человеческой радости и благосостояния. Блаженны нищие, блаженны плачущие, блаженны страждущие, несчастье тем, у кого изобилие и радость. Таковы редкостные открытия, провозглашаемые христианством!
162.
Что представляет собой святой во всех религиях? Это человек, который молится, постится, истязает себя, покидает мир, человек который, как сыч, радуется лишь одиночеству, отказывает себе во всех удовольствиях, пугается всякого предмета, могущего отвлечь его хотя бы на миг от фанатических размышлений. Добродетельно ли это? Хорошо ли для самого себя и полезно ли для других существо подобного рода? Не рассыпется ли общество, и не впадут ли люди в состояние дикости, если каждый будет так безумен, чтобы хотеть стать святым?
Совершенно очевидно, что буквальное и суровое применение на практике божественной морали христиан неизбежно вызовет развал наций. Христианин, который пожелал бы стремиться к совершенству, принужден был бы устранить из своего ума все то, что может отвратить от неба - его настоящего отечества; он Должен видеть на земле лишь соблазны, ловушки и возможности погубить себя. Он должен бояться науки, вредоносной для веры, он должен избегать промышленности, как средства стяжания богатств, чрезвычайно опасных в деле спасения; он должен отказаться от чинов и почестей, как средств, способных вызвать у него гордость и отвлечь от заботы о своей душе. Одним словом, возвышенная мораль Христа, не будь она практически неприменимой, разорвала бы все общественные связи.