Многие могут возразить: такой метод вреден для создания ансамбля, помешает слушать партнера, чувствовать его локоть. Тогда вспомните, что мешает плохому танцору.
Третий кирпичик: без знаков препинания
В «Кроткой» я сумел стать чистым листом бумаги. До этого, в спектаклях Товстоногова, я чаще всего был оберточной бумагой — потому что ГА был гениальным «упаковщиком». (Так его называли в «Современнике».)
Для Додина было важно, чтобы я стал как ученик, как первоклассник. При первой встрече, только прочитав инсценировку, я сказал ему: «Не знаю, как это играть, считайте, что я ничего не знаю, иду в ваши руки».
И все-таки это проблема: стать белым листом. Додин требовал, ждал. Ведь нужно полностью отключить мозг, перейти в бессознательное, нулевое состояние.
Все начинается с текста.
В «Трех мешках сорной пшеницы» мне впервые захотелось не отвлекаться на запятые, двоеточия, захотелось очистить от них текст (чистый лист!). Пусть появятся первые признаки жизни, начнет прощупываться пульс — тогда можно нанести первые штрихи. Осторожно, карандашиком.
Запятые, многоточие — это дыхание, сбивчивое, еще неопределенное. Вопросительные, восклицательные знаки — это смысловые акценты, первые выплески энергии. Впрочем, уверенность в этих акцентах приходит только на последних репетициях: тут даже деталь в костюме, первые зрители — все имеет значение.
Возникают аналогии с музыкой. Что такое педаль, метроном, вольта? Это музыкальные знаки препинания, каждый их чувствует, понимает по-своему.
В «Трех мешках», «Дачниках» я еще не был до конца уверен в этом методе. После работы с Додиным над «Кроткой» я в нем окончательно утвердился.
Гоголь по-своему понимал пунктуацию, он просто про нее забывал и все писал в одну строчку. Он признавался: «...в Риме я забыл русский язык». Не только пунктуацию, но и всю грамматику. Чего стоит моя любимая фраза: «По коридорам несет такая капуста!»
Когда мы репетировали сцену из «Ревизора» (я имею в виду свой недавний бенефис), я тоже допускал некоторые вольности в пунктуации. Правда, преднамеренно... Хлестаков жалуется слуге: «Это не жаркое... Это топор, зажаренный вместо говядины». Получилось, однако, так: «Это не жаркое?..» Почти с надеждой. Естественно, он не признает или не хочет признать в этом блюде жаркое. До того мерзко. Или думает, что потом принесут настоящее жаркое? А дальше радостное открытие: «А, это топор! Топор, зажаренный вместо говядины!!» Он плачет. До того голоден, что готов съесть даже топор.
В этом же бенефисе был пушкинский отрывок из «Онегина», возникший под впечатлением от балетной туфельки обворожительной Л. Семеняки:
«Мои богини! что вы? где вы? Внемлите мой печальный глас: Все те же ль вы? другие ль девы, Сменив, не заменили вас?»
Но мне важно убедить себя — шестидесятилетнего старого пентюха, которому «уже спать пора-с», что все женщины — и прежние, и будущие — еще верны мне. Поэтому звучит не вопрос, а утверждение: «Другие девы, сменив, не заменили вас!»
Кто-то скажет: что за мелочь! Не все ли равно: с такими знаками, с другими... Что поделаешь! Как грамотно говорит в «Мертвых душах» Николай Василич — «сделал себе такую привычку-с».
Четвертый кирпичик: отказаться от ярлыков
Отказаться отделения на красных и белых, положительных и отрицательных. Дели в жизни, сколько влезет, а на сцене — ты защитник.
Кто такой Гарин? Злодей? Ничуть. Ученый, добивающийся власти над миром с помощью своего, законного оружия. Во имя... Предположим, чего-нибудь светлого. Награбит золота, успокоится, счастливо заживет с Зоей.
А Гуго из «Принца и нищего»? Ханыга? Мерзкий? Ничуть. Награбит ровно столько, чтобы купить особняк в Риджен-парке, как все, и тоже успокоится.
А как же их экстремизм, моральный облик? Но ведь Господь прощает, если покаяться. Считайте, что за них буду каяться я и грехи их возьму на себя.
Один раз Бог уберег меня, и я не стал защитником. Пошли слухи, что я буду играть Сталина в шатровской пьесе. Вот и Ефремов обмолвился... Говорит — условно, без грима... Но — Сталина!! Нет, этого не должно случиться! Ведь в шатровской драматургии я без труда оправдаю его, обелю. Я так поднаторел в этом, что у нас даже заговорили об отмене смертной казни. В этом есть и моя заслуга. Тот дьяволенок, которого я играл у Абдрашитова, жалкий, интеллигентный Мефистофель, которого сыграл сейчас, — дети рядом с этой фигурой.
Все-таки начал исподволь готовиться, перебирать в памяти: игра «Сталинград» в преферансе — не то... «Саперлипопет» Вики Некрасова[ 126 ], их воображаемую встречу со Сталиным. Тут же представляю себя на его месте, как бы это могло быть: вот пью с ним брудершафт... «Посторонних никого... я и он. Подали сациви... И лобио, и шашлык. Карский».
Нет, что-то не хочется. И слава Богу, что этот «брудершафт» не состоялся... Лучше еще раз постою со свечкой и попрошу за своих: за Ростовщика из «Кроткой», за Сильвера, за Павла, за Гудионова, за... Заодно и за себя.
Пятый кирпичик: мозаика из поступков
В Святом Благовествовании от Иоанна сказано: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Но это уже в Новом Завете. А Ветхий Завет начинается с Книги Моисеевой: «Вначале сотворил Бог небо и землю». Значит, вначале все-таки были поступки, действия. Это очень важно. Для нас эти истины до определенного момента будут недоступны...
Я посмел один раз прикоснуться... Сыграл Господа Бога в картине у сына, сейчас думаю, как Его озвучить. (Говорить: «сыграл Господа Бога» как-то боязно. Не то слово...) Конечно, это я сам, мой сын, мое время — не Благовествование и не Откровение. Мы ведь грешники, и профессия наша — лицедейство, — оказывается, очень грешная.
К словам у меня никогда не было доверия. Кто скажет, что доверяет словам? Никто, потому что обманывались, верили пустым обещаниям, клятвам. Особенно в молодости, когда язык был как помело. С годами приходит мудрость и начинаешь оценивать поступки — конкретные, особенно если они совершены в экстремальных, критических ситуациях. Поступки, а не слова.
Тут прямая связь с ролью.
Простая схема. Сначала выстраивается ряд из совершенных поступков, потом отбираются главные. Создается мозаика — никаких «ниточек», сквозного действия, ожидаемых переходов. Их потом должен досочинить зритель. (Это в идеале!) Пусть в характере человека все будет неожиданно: неожиданность — самое дорогое в искусстве качество.
Итак, мозаика из поступков... У почтмейстера Михаила Аверьяновича из «Палаты № 6» слова льются ведрами. Не будем на этом зацикливаться, подойдем с другой стороны.
Вот из чего складывается его мозаика (я анализирую сейчас не рассказ Чехова, а киносценарий, написанный моим сыном).
1. М.А. помещает в больницу сортировщика, который вскрывал на почте посылки и искал в них ордена. Случай помешательства не вызывает сомнений.
2. МА дает барский, хлебосольный обед в честь Рагина. Бескорыстно, от полноты душевной.
3. Соглашается на поездку с Рагиным в Москву. Опека, помощь другу в трудную для него минуту.
4- В Москве проигрывается в карты, одалживает у Рагина последние деньги. Уверен, что скоро их отдаст.
5. Помогает Хоботову уложить Рагина в палату для душевнобольных... Как уговаривает: «Мы еще покажем себя, — захохотал М А и похлопал друга по колену. — Будущим летом, Бог даст, махнем на Кавказ и весь его верхом объедем — гоп! гоп! гоп! А с Кавказа вернемся, гляди, чего доброго, на свадьбе гулять будем, — МА лукаво подмигнул глазом, — женим вас, дружка милого... женим...» (Помним, что это говорится тогда, когда Рагин остался на краю пропасти.)
Что за поступок совершает Михаил Аверьянович? По-дружески укладывает друга в больницу, убеждая и его, и себя, что так будет лучше. Отсюда и характер монолога — аргументированный, трезвый, доказательный. Он искренне верит, что все, что им говорится, — именно так и будет. Если сыграть так — тогда получится и объемно, и страшно. Если изобразить, обличить краснобая и бабника — тогда хана!
126
Книга В.П. Некрасова «Саперлипопет, или Если бы да кабы, да во рту росли грибы»; издана в Лондоне в 1983 г.