февраль 14
Юра придумал хороший вечер к дню рождения Пушкина. В этом году Александру Сергеевичу — 190! Это было под маркой Фонда культуры в Зале Чайковского (благотворительно) и имело резонанс. Достоинство этого вечера — импровизационность. Все готовилось за несколько дней и ради одного раза. Помню, как появился Володя Васильев на первой репетиции, лузгая семечки. Примета плохая, но все обошлось. Я читал «Домик в Коломне» — всю философскую
часть, а собственно сюжет о Параше разыгрывался уже в опере Стравинского. Мне понравился там монолог мамаши про покойницу Феклу. Как померла стряпуха, так в хозяйстве запустение... Дел никому не передала, вот и сидим... Очень современно. Музыка временами похожа на джаз... Во втором отделении — «Сказка о попе...» на музыку Шостаковича. Ударный номер: Васильев — Балда. Я — за попа и от автора, но и мизансцены делал: веревку крутил, щелбаны получал. В общем, поучаствовал в балете — с Васильевым полечку станцевал. Кости до сих пор болят. Нам бы лет по двадцать сбросить... На даче встретила меня председатель кооператива: «Видела... видела, как ты выкозюливал». Суждение народа.
март 15 «Вольность»
— Это мраморная копия Лаокоона... Мне доставили ее из Рима. Впрочем, если интересуешься — тут целая скульптурная группа...
Он вел меня по своему замку, с удовольствием демонстрируя внутреннее убранство — картины, залы и даже опочивальню. Его переполняла гордость за это великолепие.
— Сооружено по моим чертежам... Какие чертоги! Не правда ли, здесь лучше, чем в Зимнем? Нет этого женского духа... маменькиного...
Все это время, пока мы шли, я мог разглядеть только его спину. Несколько раз он оборачивался, но на мне своего взгляда не задерживал — растворял его в своем любимом Фрагонаре или Клоде Берне. К тому же нас разделял еще плотно висевший туман, и множество шандалов с зажженными свечами не помогали его рассеять. Во дворце не просохли стены и было... не очень уютно. Плафоны, обивка, которые расписывал хозяин, меня мало занимали по той причине, что я никак не мог разобраться: как и с какой целью я сюда попал? Не то чтоб подать голос, — даже кашлянуть от пропитавшей меня сырости я не смел. Остановились мы в кабинете.
— Мне много о тебе говорили... Что сможешь хорошенько меня развлечь.
— Развлечь? — так от удивления первое слово вылетело из моего рта.
— Я очень люблю трагедии. Чтоб дух захватывало. Хочу, чтобы ты прочитал монолог Призрака... Мне важно знать, как его отравили...
— Но я никогда не играл этой пьесы.
— Мне и не надо, чтоб ты играл. Терпеть не могу паясничанья. Надо, чтоб ты декламировал... И, по возможности, медленно, вдумчиво... Вот — книга перед тобой». Не хватает только костюма. Костюм должен быть с иголочки...
Император щелкнул пальцем, и к нему стрелой подлетел адъютант.
— Готово ли одеяние для артиста? Вы обещали к этому часу...
Адъютант исчез с такой же быстротой, как и возник Я разглядел, что необходимая страница уже была отмечена закладкой. От волнения у меня пересохло в горле и начался озноб. Один из слуг подал стакан с лафитом.
— Пей смелей — не отравлено. Думаю, не будем дожидаться костюма — начинай так! — и, откинувшись в кресле прямо напротив, император прикрыл глаза. Боковым зрением я разглядел стопку толстых, неразрезанных книг, очевидно, предназначенных для меня, отпил лафиту и начал: «Да, этот блудный зверь, кровосмеситель...» В кабинет стали подтягиваться люди, зашелестели платья. Я боялся оглянуться. Когда дошел до того места, как «дядя подстерег с проклятым соком белены в сосудце», Павел Петрович попросил начать сначала.
— А всю трагедию до конца прочитать сможешь?
— Смогу... Только если в таких темпах, по слогам, это займет не меньше четырех часов...
— У меня еще история Петра для тебя приготовлена. Хочу послушать, как Петр травит царевича. Да и сыну своему напомнить...
— Государь, если вас эта тема так интересует, — неожиданно осмелел я, — то, может, историю Сальери и Моцарта? Я ее наизусть знаю...
— Наизусть, говоришь?.. Может, ты бы мои указы наизусть выучивал?.. (Смешок императора не сильно обласкал душу.) Концерт для флейты и арфы у господина Моцарта — прелестная вещица... А кто, говоришь, их историю сочинил?
— Пушкин! — ответил я, удивленный неосведомленностью Павла.
— Пушкин? Мне это имя не знакомо...
— Не может быть, чтобы не знакомо, — начал настаивать я. — Хотите, из его «Вольности» вам прочту?.. Это очень раннее сочинение...
Прочитав только четыре строчки, я наткнулся на омраченный лоб императора. Кулаки его сжимались и разжимались, а по моей коже пробежал горячий пот. Я понял, что позволил себе лишнее. Откуда ж такая легкомысленная неосторожность? — спрашивал себя я и, не найдя ответа, приготовился к худшему.
— Гроза царей... свобода... что это такое? Не нравится мне это. — Он говорил жестко, уставившись куда-то в одну точку. — Если ты на жестокость мою напираешь, то вспомни лучше, как Петр ею хвастал: «Когда огонь найдет солому, то он ее пожирает, но как дойдет до камня, то сам собою угасает...» Я не жесток, запомни это, — я требую исполнения законов — все! Не только в одном Петербурге, а по всей России-матушке. Кровью буду харкать, но сделаю! Когда в одной пролетке отправятся в Сибирь и генерал, и купец — тогда нужды не будет так написать: «Молчит Закон — народ молчит...»
Неизвестно, чем бы для меня кончился этот урок, если бы портной не принес мое платье. Оно было сшито по немецкому образцу — черная кокарда и черные гетры должны были дополнять его. Однако гетры никак не застегивались, а все платье сидело слишком свободно, как мешок Это привело императора в бешенство. Я понял, что беды не миновать не только портному и парикмахеру...
— Разве я такое платье просил? А эти пуговицы — кто их за вас оттирать будет? Как он в таком виде перед императором... Букли долой! Косу долой! Все долой! Срам! Срам! Срам! Бить нещадно! Двести, триста... четыреста палок! Тут же на месте, без промедления!
Сорвал с меня парик, начал его топтать, после чего впялился в меня глазищами:
— Декламация отменяется! Сам мое приказание и исполнишь. Сам же, при мне! Забьешь их как собак или несдобровать будет тебе!
Я в ужасе отступал от брызжущего пеной императора, чуть не сбил статую Лаокоона... и, конечно, проснулся.
Сначала перевел дух: до чего же я дошел, что репетирую уже ночью? Было четыре часа... Все во мне сдвинулось — и время (как мог Павел Петрович знать о существовании «Вольности»?), и впечатления от фильма «Людвиг» (я вполне походил на несчастного Кайнца, который декламировал баварскому королю)... Наконец, приплелись и собственные записи, которые я сделал перед сном: «Сегодня в театре была примерка костюмов — это ужас. Балахоны! Висят как на вешалке. Отправили на переделку. Павел должен бы всех высечь».
март 31
Вот уже неделю сижу за городом и наслаждаюсь тишиной. Есть возможность оглянуться перед последним рывком. Хейфец с «Клопом» уехал в Грецию. Все ездят!.. Приедут, и начнем, без передыху. Мы уже долго репетируем — около семи месяцев. К сожалению, больше времени уходит на учебу: как сделать спектакль художественным целым. Труппа работала в другой программе, и многие не вписываются в общую нервную систему. Выпирают эмоции, штампы, и теряется, во имя чего. Работаю как на драге для углубления дна.