До утра лавировали при тихом ветре, который, казалось, испытывал терпение моряков, старавшихся поскорее достичь Авачинской губы. Наконец вошли в нее, и перед взорами открылись берега этого прекраснейшего в свете залива.
Офицеры бросились к подзорным трубам в поисках Петропавловской гавани, столь прославленной посещением знаменитых мореплавателей — Беринга, Чирикова, сподвижников Кука (сам он здесь не был, но корабли его после трагической смерти знаменитого мореплавателя дважды заходили сюда), Лаперуза, Сарычева, Крузенштерна.
Вскоре усмотрели на отлогой возвышенной равнине поселение из полусотни крытых камышом избушек.
Это был Петропавловск. Родина! Отечество! Что нужды в том, что это лишь кучка жалких изб. Разве не в таких же избах живет там, на далеком западе, сорокамиллионный народ, к которому принадлежат все они, с таким восторгом и нетерпением взирающие сейчас на родную землю, которая сердцу их милее самых раскошных тропических стран, какие они видели на своем далеком пути!
Головнин не только разделял эти чувства своих спутников и помощников. Глядя на суровые камчатские горы, таящие в себе, быть может, неисчислимые богатства, на этот скромный поселок, он видел также, что его работа, работа ученого, исследователя, должна начаться с изучения этого дикого, обширного, богатого края.
И он с особым удовлетворением, как победитель в тяжелой и долгой борьбе, повел свой корабль к желанному берегу и положил якоря.
КНИГА ВТОРАЯ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЯПОНСКИЕ ПЛЕННИКИ
Глава первая
У ДАЛЬНИХ БЕРЕГОВ ОТЧИЗНЫ
Лед и снег Авачинской губы покрыли снасти корабля и реи его высоких мачт. Корабль, совершивший долгий и тяжелый путь, зимовал в Петропавловской гавани.
Многим матросам и офицерам «Дианы» казалось, что на том могли бы и закончиться злоключения, которые обыкновенно выпадают на долю каждого мореходца, отправляющегося в далекое плавание.
Но для капитана «Дианы», Василия Михайловича Головнина, это было лишь началом задачи.
Задача эта — обследовать северные азиатские владения России — была поставлена перед Василием Михайловичем инструкцией Адмиралтейств-коллегий и указом царя Александра. Она была близка душе и самого мореплавателя.
Сойдя с корабля на берег в Петропавловске и поселившись вместе со своими офицерами в доме начальника области Петровского, обычно проживавшего в Нижне-Камчатске, где в ту пору была постоянная резиденция управителя. Василий Михайлович Головнин имел достаточно времени, чтобы ознакомиться с этой отдаленной окраиной отечества и поразмыслить над ее судьбой.
Холодный, уединенный и обширный край лежал перед его глазами. В первой половине ноября здесь наступала зима. Гавань покрывалась льдом, море переставало шуметь. Молчаливая белая даль обступала кругом. Молчаливы были и покрытые снегом и редким ползучим кедровником горы. В глубине их клокотали подземные силы, колебля почву и сотрясая бревенчатые стены домов поселка и казармы, где жили матросы с «Дианы». Матросы толпой, без шапок, выбегали на улицу и молились, страшась этих колебаний земли более, чем бурь в океане.
![Жизнь и необыкновенные приключения капитан-лейтенанта Головнина, путешественника и мореходца Untitled27.png](https://litlife.club/books/118552/read/images/Untitled27.png)
Казалось, трудно было для непривычного человека найти на земном шаре страну, более уединенную и суровую, чем та, какой в те времена была Камчатка.
Но Василий Михайлович Головнин, успевший в последние два года объездить всю область и побывать с «Дианой» даже в российских владениях в северо-западной Америке, видел в этом суровом крае не одно только суровое небо, так низко нависшее над оцепеневшим морем, и не одни метели и ветры, ломавшие в гавани лед и засыпавшие снегом избы Петропавловска до самых крыш.
Он видел иное.
В глубине полуострова по долинам рек и по склонам гор видел он леса, где росли и тополь, и ель, и ольха, и огромные березы. По реке Камчатке видел он и превосходный строевой лес, где теснились лиственницы, такие могучие, что ни люди, ни бури не могли склонить их вершин. Сколь драгоценен был этот лес для корабельщиков! Как было много лесного и морского зверя: дорогих камчатских бобров, морских котиков, соболей и горностаев!
В глубине гор чудилось ему присутствие золота, серебра и меди.
В долинах рек видел он высокие травы, которые оставались сочными до глубокой осени, давая по три покоса в лето. Рыбы было так много, что петропавловский протопоп с дьячком и работником наловили за лето двадцать семь тысяч штук рыб, причем каждая рыбина была не меньше локтя.
Однако вместе с видимыми богатствами края замечал он бедность жителей, особенно промысловых русских людей и камчадалов, великое неустройство их жизни. Питались они только рыбой, которую вялили на ветру и солнце: соль была дорога, и возили ее с Сандвичевых островов. Хлеба не сеяли из-за холодных, ядовитых рос. Скота крупного не разводили, а мелкого не держали по той причине, что ездовые собаки в одночасье пожирали свиней, кур и всякую иную живность, как только она выходила на улицу.
Страсть к ездовым собакам у начальства была столь велика, что у одного лишь представителя Российско-Американской компании Хлебникова было их семьдесят штук. А некий начальник, правивший краем в недавние поры, впрягал в свои нарты, слаженные наподобие царского возка времен Алексея Михайловича, более пятидесяти пар собак. И поелику поезд этот не проходил по узким лесным тропам, то сгоняли жителей рубить в лесу просеки для проезда начальства.
Не лучше ли было бы научить жителей сажать овощи, заводить на богатых пастбищах скот и лечить камчадалов от оспы, от которой они мёрли в изрядной числе?
Все это приводило Василия Михайловича в печаль и возмущение.
Среди нескольких десятков домов Петропавловска, которые при ближайшем осмотрении оказались просто хижинами» только два дома — тот, в котором остановился Головнин, да дом Российско-Американской компании, где жил ее представитель Хлебников, были крыты тесом, а стекла имелись в окнах только одного хлебниковского дома. В доме же, где жил Головнин, их заменяли слюда да старые рапорты, промазанные для Крепости клейстером.
Но зато печь в доме была большая, и, по якутскому образцу, в углу ее был сложен камелек, в котором постоянно жарко пылал огонь.
Вокруг камелька по вечерам собирались офицеры «Дианы». Василий Михайлович обычно не подсаживался к огню, а ходил по комнате, бесшумно ступая мягкими торбасами, сшитыми из тюленьей шкуры. Смуглое лицо его, обожженное камчатскими морозами, и черные волосы, не скрытые теперь ни париком, ни буклями, блестели в отсветах камелька.
Изредка он подходил к окну, где стоял его стол, заваленный книгами и картами, на которых начертаны были берега Камчатского и Сахалинского морей, как тогда назывались Берингово и Охотское моря, и гряды Алеутских и Курильских островов. Тут были генеральные карты Российской империи, взятые из академического атласа, задуманного еще Петром, но напечатанного при императрице Елизавете. Тут были карты, дневники, или «юрналы», Алексея Чирикова и Витуса Беринга, Степана Крашенинникова и Иоганна Гмелина, Григория Шелехова и Жана Франсуа де Гало графа Лаперуза. Тут были, наконец, и книги об экспедиции Кука в Северный и Тихий океаны, напечатанные недавно в Петербурге, и карты Юрия Федотовича Лисянского и Ивана Федоровича Крузенштерна, еще никем не изданные, которые сам Крузенштерн незадолго до отплытия «Дианы» из Кронштадта преподнес Головнину, взяв их прямо из типографии.
За этими «юрналами» и картами Василий Михайлович проводил долгие вечера, когда возвращался в Петропавловск из своих поездок по Краю. Он готовился к новому плаванию и усердно трудился.
Однако он никогда не избегал собрания офицеров у своего камелька и даже поощрял их, охотно делясь с товарищами своими мыслями о предстоящем плавании. И офицеры так же охотно собирались в жилище своего капитана.