— Если я сейчас также посвечу тебе... — начал Сталкер, но махнул рукой.
: Пит зарисовал силуэт хода, поставил рядом номер пикета и дробью записал размеры сечения — в числителе высоту, в знаменателе ширину,— на всякий случай продублировав аналогичную запись в журнале. Чем больше таких перекрёстных записей, тем легче потом камералить, знал он. Как и то, что камералить неизбежно придётся ему —
«И чего они? — устало подумал он,— каждые пять минут — как дети...» Но говорить ничего не стал: толку?.. Хоть он дорогой вымок не меньше, и спал не больше,— что действительно изматывало при поездках в Старицу через Тверь, так это ночная дорога, в которой полночи тусуешься на холоде перед закрытыми дверями тверского автовокзала, а перед тем давишься в переполненной последней электричке,—
: только и можно поспать, что полтора часа в “икарусе” — при условии, что удалось взять билеты на сидячие места, а не на “подсадку”, и контра не испортила настроения поборами за шмотники,—
— но если потом маршировать десять километров по вязкой просёлочной грязи, как выпало им в этот раз,— под хлещущим дождём... Какое тут “настроение”?
А ещё Сашка, копытами землю роя, сразу же бросился ко входу — даже лагерь толком не поставив,— спихнул всё на Ленку,— «мол, успеется — не для того ехали, чтоб на пузе валяться...» Хотя Сталкер ему ясно сказал: пока толком не поест и не выспится, толку от него не будет — себе дороже эксплуатировать его в таком ‘sos-стоянии’... «Под землёй поешь»,— ответил Сашка на все его причитания. И погнал к возможному входу. Который, правда, открылся довольно быстро — «кажется, даже к сашкиному удивлению»,— подумал Пит. И Система оказалась воистину нехоженой и неизвестной никому,—
— а значит, всё не так плохо. Теперь бы перекусить,— хоть бутербродик: вон, как Сталкер на транс с едой поглядывает... Да и на фляжечку портвешковую,— кстати, за Отрытие так и не приняли до сих пор ни грамма. Непонятно, как это Сталкер удерживается от характерных предложений по данному поводу...
— Давайте, на следующем перекрёстке сделаем привал на завтрак,— предложил Пит.
— И ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРИМЕМ ЗА ОТРЫТИЕ — А ТО Я УЖ НЕ ЗНАЮ, ИЗ КАКИХ ПОСЛЕДНИХ СИЛ СДЕРЖИВАЮСЬ,— поддержал Сталкер,— иначе съёмка всё равно не получится, факт. Как говорит весь мой печальный жизненный опыт... Только я категорически против привала: в смысле опускания свода, да.
— Ладно,— неожиданно легко согласился Сашка,— как только выйдем в подходящее место. А пока — вперёд.
— К победе ‘кому-нести-чего-куда’,— Сталкер включил свет и двинулся дальше, осторожно выпуская из руки ленту рулетки, другой конец которой держал Сашка,— десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать... и ещё тридцать пять до поворота. Тринадцать рублей тридцать пять копеек, да! — радостно завершил он разглядывание цифр — словно специально едва прокарябанных на тёмной от старости ржавой металлической ленте.
— Триста-и-ноль-десятых — ровно,— голосом телефонной барышни отозвался Сашка. — На левой стене симпатичные друзы; зарисуй, Пит... На отметке девять и пять десятых метра от последнего пикета, восемьдесят сантиметров от пола. И ещё одна — в пятнадцати сантиметрах...
— Да тут целая трещина с натёками, смотрите! — воскликнул идущий впереди Сталкер. — И зал... Санта Маруся, какой зал...
* * *
«Как глупо всё получилось»,— подумал он. Затем нервно рассмеялся: заблудиться в трёх шагах от грота... Два поворота — и всё. Смешно. Дёрнул же его чёрт полезть в щель за сортирным тупиком!.. А теперь Любка там одна с ума сходит... Мало было: ещё поворот, ещё... Эх, чёрт!..
— Он сплюнул. Глупее не придумать: и надо же, чтоб это случилось именно с ним! Теперь вот в двадцати метрах от выхода и фонарь раскокал... в кого он только такой невезучий???
... а вообще: при чём здесь он? Разве он придумал этот дурацкий фонарик? Ну что им стоит — продавать плекс?.. Эх, будь трижды неладны изобретатели этого хренового “Ленинграда”!..
: От волнения не хватало слов. «Кретин жизнерадостный...»
: Он снова вздохнул, потом рассмеялся. Хотя смеяться было особенно не над чем. Любка там одна с ума от страха сойдёт — это точно.
«А мне придётся тащиться в деревню — ‘стрелять’ у кого-нибудь свет. Если дадут, конечно. Хотя — разве могут не дать???»
— Ругая себя последними словами, он медленно, наощупь находя дорогу, направился в сторону выхода. Изредка он зажигал спички: их осталось в коробке ровно десять штук, и он несколько раз пальцами пересчитал их, прежде чем тронуться в путь — зажигая каждую очень осторожно, боясь сломать,— ведь это был его последний свет.
: Дойдя до выхода, он даже сэкономил две штуки. Будь коробок полным — он, может, добрался бы и до грота.
– А почему бы и нет?..
* * *
– Комментарий и песня Гены Коровина с кассеты, записанной
на диктофон у костра в Старице в мае 1986 года:
«…ну вот, уговорили. Вообще-то я не люблю комментировать, как Мирзаян – что, откуда, почему… Но это песня не моя, это Толик Атанов в 1980 году написал. Ровно в Новый год, сидя на лестнице. Ты, Сашка, выключи свой магнитофон. И бардобойку убери, не для записи всё это. Лучше “налейте Хлебопёку ещё чаю”. Вот так.
А случилось, что Толика выперли в Новый год из гостей – с бардами это, увы, бывает… Пришёл он часа в четыре домой,– это довольно важно: “час маразма”, самое прикольное время,– сунул руку в карман — ключей нет. Где-то посеял. Сел на лестницу и стал дожидаться родителей. А внизу в подъезде компания фураг свой Новый год праздновала. И здесь я немного расскажу, что такое самарские фураги. Чтоб песенку эту каждый “по полной программе” заценить смог.
Фураги – это не просто разновидность урлы, гопоты иль шпаны. Думаю, это ближе к нации или к малым народам. По крайней мере, этнические признаки независимости от внешнего мира у них выражены полно. Включая внешний вид, нормы поведения и язык. То есть – прононс. Такой растянутый, несколько в нос… Ну и независимый от внешнего мира словарный запас имеется. Достаточно автохтонный. Хотя корни с индоевропейской семьёй в принципе прослеживаются. Я не тяну [ в сторону ], я дело излагаю. Вот, например, по внешнему виду и по лингвистике сразу. Важный атрибут фураги – пинджак. Такой узко-облегающий, ручки за плечами сводящий. Ещё – коры, некая разновидность кроссовок. Шьющихся, как и весь их прикид, лишь в одном самарском ателье. Что характерно, коры – трёхцветные. Брючки тоже специальные: узкие-узкие. Вот вам, например, характерный такой диалог в самарском троллейбусе – сам слышал:
– Ну ты, чу-увак, ты себе в нату-уре ка-акие брю-юки сшил? Внизу ско-око?..
– Де-еся-ять… Туго лезут, но сидя-ат клё-ё-ово…
[ смех, звяканье посуды ] … Но самое важное у фураги – это, собственно, фурага. Или фура. Она же – бабайка. Чуть поменьше грузинского “аэродрома”, но больше нормальной кепки. Снять с головы фураги эту штуку в принципе невозможно. Можно всё снять – но не неё. Мы, когда с альтернативной грушинки в 1981 году возвращались, в поезде просто страшную картину видели: один фурага в нашем вагоне ( он к каким-то родственникам в Москву ехал ) от любопытства высунул голову в окно в коридоре – фураги народ в принципе любопытный – и тут у него ветром бабайку с кочана сдуло. А было это где-то в районе Рузаевки,– то есть ехать нам и ехать оставалось… Так он до самой Москвы от стыда головой наружу и ехал. А в Москве на перроне увидал у кого-то на голове нечто подходящее — сорвал, напялил на себя и заорал, будто припадошный: «режте-бейте, лучше яйца с корнем вырвите – не отда-а-ам!!!” По слухам, они даже на ночь и при купании своих бабаек не снимают. Анекдот такой: выслали в Среднюю Азию за тунеядку пару фураг – идут по пустыне, жарко. “Давай, пинджаки сымем” – предлагает один. “Давай”. Всё равно жарко. “Давай, брюки сымем” – “давай”. Но-таки – Азия, жара… Снимают всё с себя подряд,– остаются через какое-то время в трусах и бабайках. “Ну, давай, что-ли, бабайки сымем?..” – “Ну ты чё-о, как-то неудобняк… Уж лучше – трусы…” [ смех ]