Когда над котлованом начал расти железобетонный каркас собора, в павильоне, служившем временной выставкой, посвященной истории Храма, собрался Наблюдательный совет во главе с патриархом Алексием II. Патриарх благословил несколько новшеств. Так, строители преложили не крыть купола золотом, как прежде, на что требовалось триста килограммов драгоценного металла. А использовать покрытие золотистого цвета, применяемое в оборонной промышленности. Патриарх принял тогда от банка в дар слитки золота весом 27 килограммов. Его должно было хватить на золочение по новой технологии. На совещании зашла речь о росписях Храма. Вот тогда неожиданно поднялся с места член совета Илья Глазунов и выразил несогласие с тем, что стены собора собираются расписывать бывшие члены партийного бюро Союза художников СССР. По его словам, прежде они писали портреты Ленина, а теперь берутся за образ Христа. Он имел в виду сидевшего напротив него президента Российской академии художеств Николая Пономарева. Возражать ему никто не стал. В итоге ни Глазунов, ни художники его академии живописи, ваяния и зодчества "приличные капиталы" не сколотили, и нисколько не обогатились в Храме, чего так опасались «сведущие» и «совестливые». А право у него на это было. Давным-давно ему попал в руки купленный у букинистов большой альбом, изданный в ХIХ веке, где собор детально описан и сфотографирован. Этот альбом он подарил Юрию Лужкову с надеждой, что тот его восстановит.
— Неужели взорвали такую красоту? — поразился Лужков. — Нужно его восстановить!
И восстановил!
Хочу в книге о художнике рассказать более подробно о его друге, кому Россия обязана Храмом. Земля в излучине Москвы-реки, стянутая тетивой Павелецкой железной дороги, не успела получить исторического имени, как примыкающие к ней соседние урочища Дербеневка и Кожевники. Потому что до начала ХХ века ничем путным, кроме огородов, неприметных домов и нескольких мануфактур обзавестись не успела. На Павелецкой набережной в справочнике "Вся Москва" за 1917 год указаны четыре владения некоего Герасима Мякошина и его наследников. Не значится ни других строений, ни одного из трех нынешних Павелецких проездов, протянувшихся от пучка рельсов до набережной. Их тогда не существовало. Ни одной церкви не поставили здесь москвичи, какая же это Москва?!
Попадая сюда, оказываешься в живописной местности. Над высоким берегом Москвы-реки видишь башни знаменитых монастырей, зажатых корпусами известных заводов. На другом берегу тянутся цеха не столь крупных производств, вперемешку со втиснувшимися между ними домами, огороженными забором из крупнокалиберных труб тепловой магистрали, почему-то не закопанной в землю. По всем признакам вся эта московская земля подпадает под определение промышленной зоны, откуда до современных административных границ Москвы километров десять.
Вот на этой некогда пролетарской окраине у плотника Михаила Лужкова 21 сентября 1936 года родился сын Юрий. По советским анкетам на вопрос о социальном происхождении он с полным правом мог ответить "из рабочих". Не только отец, но и мать тянула лямку гегемона. Пока муж воевал на фронте, как любили выражаться советские публицисты, она "несла трудовую вахту" у огнедышащего котла кочегарки. Когда после войны из горячих цехов слабый пол удалили, дежурила у холодильной установки, где разило аммиаком, отпугнувшим любознательного сына от рабочего места «матушки». Ее сентенции порой цитируются публично на Тверской, 13, на заседании правительства города, которые ведет сын плотника и кочегара.
В год рождения Юрия Лужкова в СССР началась тотальная борьба со шпионами, поэтому перестали издаваться информативные справочники "Вся Москва". Вышла взамен него "краткая адресно-справочная книга" без сведений о заводах и фабриках, адресов пожарных частей, признанных военными объектами. Родильные дома не засекретили, поэтому из книги узнаешь, что родильный дом района, где жила семья плотника Лужкова, находился на Павелецкой набережной, 6. Отсюда на руках принес домой сына отец, занимавший комнату в бараке, сломанном после войны.
Не рано ли я привожу сведения, интересующие обычно биографов знаменитостей и краеведов. Нет, не рано. Не будь Лужкова, по-другому бы сложилась судьба и героя моей книги. Впервые после Октябрьской революции "отцом города", премьером правительства, мэром Москвы, стал коренной москвич. Он полюбил Москву, живя в бараке. Это чувство родилось вдали от ампирных особняков и храмов, вне пределов Садового кольца и воспетых поэтами дворов Арбата, где и бесчувственный встрепенется. Трудно полюбить Москву в хулиганском дворе, где каждый норовит показать силу и удаль, прыгая с берега через торчащие со дна сваи, гоняясь на коньках за машинами, поджигая порох из трофейных снарядов. Трудно полюбить Москву, живя вшестером в одной комнате барака, без газа и канализации, без воды, за которой приходилось ходить с ведром. Без сытной еды, которую в голод заменяла белая глина. Эта негаснущая в душе любовь придает силы с утра до ночи колесить по Москве, поднимать людей и стены домов, приходить на помощь другим городам, Черноморскому флоту, возрождать разрушенные храмы.
Что побудило этого человека в годы депрессии начать строить такой большой храм? Неужели он не страшился опозориться еще раз на том самом месте, где так легко дважды в ХIХ и ХХ веке разрушали храмы. И где так трудно строить. Три царствования минуло, прежде чем обет, данный Александром I, смогли реализовать при Николае I и Александре II, освятив собор при Александре III. Большевики совсем оплошали здесь, вместо разрекламированного Дворца Советов со статуей Ленина под облаками, построили бассейн, "самый большой в Европе".
Что мне ответил Лужков?
— Видеть перед глазами яму с лужей, терпеть нарыв на теле, этот градостроительный провал, было нетерпимо. Поэтому в долгосрочный план Москвы был вписан пункт о воссоздании храма. Поначалу все происходило в тлеющем режиме. Но, увидев принципиальную вещь, узнав, что в недрах таится брошенный прочный фундамент недостроенного дворца, завелся. Из тлеющего режима перешел в режим горения.
Такого рода дело начал с азарта, без полного представления о том, с чем все связано, и, только углубившись в недра, пришлось находить решения бесчисленным проблемам. Банкиры обещали поддержку, если дело не затянется, как в прошлом, на сорок лет. Президент дал добро при условии, что не последует нагрузки на федеральный бюджет. Патриарх, поразмыслив, благословил.
…На церемонии открытия "Охотного ряда" Юрий Лужков, как мы знаем, заявил, что московские строители блестяще реализовали идею президента Ельцина. Это, конечно, было тогда явным преувеличением его роли. Ничего, кроме похвалы первоначального "гениального проекта" и его автора, за президентом не значилось, если не считать посещения котлована по случаю выемки последнего ковша земли. На строительной площадке Храма президент не побывал ни разу, даже когда проходили церемонии с участием патриарха Алексия II. И ничего не сделал для реализации проекта. Решение о возрождении Храма подписал Лужков, никто его к этому не побуждал и не принуждал. Он осознанно и добровольно взвалил на свои плечи всю ответственность за тяжкое дело, не имевшее прецедентов. Никто прежде не восстанавливал столь крупное здание, способное вместить десять тысяч человек под своими сводами, не считая столько же молящихся в подземном храме.
Публицист Владимир Солоухин писал, что точно так же, как взрыв Храма явился апогеем и символом разрушения и насилия, высшей степенью унижения русского народа, точно так же его возрождение на старом месте явится возрождением, воскресением России.
На Рождество 1996 года укладывали последний кирпич и освящали отлитые в Москве колокола. Перед новым годом Лужков и Церетели приехали на строительную площадку, чтобы послушать звоны. Они тогда висели над землей. Было хорошо видно, что исполнены они по образу и подобию тех, что висели на звонницах Храма. Их отлили с теми же ликами святых и с теми же надписями, старыми и новыми, сочиненными в патриархии. Колокола заиграли давно не слышанную здесь божественную музыку. Строители на морозе молча внимали, как звонари били в большие и малые звоны по всем правилам колокольного искусства. Слушали и наслаждались боем колоколов мэр Москвы и будущий главный художник Храма. Древняя музыка звучала как богатырская симфония во славу тех, кто нашел мужество возродить главный храм России, варварски уничтоженный в декабре 1931 года, когда еще не родились ни Юрий Лужков, ни Зураб Церетели.