Внезапно воображение прекратило свою работу, словно споткнулось обо что-то. Ковалевский вздрогнул и, открыв глаза, слабо удивился, что он все еще не умер. Но и живым назвать его тоже было нельзя. Он застрял где-то посередине, на половине пути из одного мира в другой. Чувство вины за то, что он не погиб вместе с ними, охватило его, хотя Ковалевский прекрасно сознавал, что не виноват в их гибели.
Неистовые волны отчаяния нахлынули, захлестнули сознание, унося в черную бездну последние обрывки мыслей.
Кладбище Новообнинска располагалось на возвышенном месте в березовой роще. Это был своего рода Новообнинск мертвых, разделенный на кварталы прихотливо изгибающимися дорожками. Здесь покоились бок о бок известные ученые и простые рабочие, крупные чиновники и уборщицы, которых смерть уравняла в правах.
Когда, после расследования обстоятельств катастрофы и тщательной переписи всех органических и неорганических фрагментов, найденных на месте крушения, Ковалевский наконец получил останки Ольги и Павлика, он был немало удивлен тем, что запаянные цинковые гробы оказались очень небольшими. Фактически оба гробика казались детскими, во всяком случае по размерам, но он принял их так, словно это были раки с мощами святых.
Многие предпочитают хоронить своих родственников в нишах колумбария, другие, решив предать земле самое дорогое, ограничиваются установкой мраморных надгробий или православных крестов.
Ковалевский похоронил Ольгу и Павлика на склоне небольшого холма, поросшего молодыми березками. Установил надгробия из белого мрамора. Он был уверен, что его любимые предпочли бы именно такое окружение, где были слышны песни ветра и шепот листьев над головой.
Прошло три месяца. Ковалевский припарковал свой БМВ на специальной площадке, заглушил двигатель, выбрался наружу. Некоторое время постоял, собираясь с силами, потом не спеша двинулся по тропинке. Несмотря на то, что со дня гибели Ольги и Павлика прошло довольно много времени, боль не притупилась, и каждый визит на кладбище давался ему огромным усилием, как будто он ехал взглянуть не на ухоженные могилы, а на обгоревшие останки, разложенные в морге на холодных стальных столах.
Умом Владимир Дмитриевич понимал, что тот, кто умер, — умер навсегда и поправить здесь ничего нельзя, однако подсознательно он продолжал верить, что рано или поздно снова встретится с женой и сыном. Иногда ему казалось, что его жена и сын вот-вот войдут в спальню или их голоса зазвучат в трубке неожиданно зазвонившего телефона. Сидя за рулем машины, Владимир Дмитриевич вдруг начинал чувствовать присутствие Ольги и Павлика на заднем сиденье, но, когда он оборачивался назад и видел там только пустоту, разочарование оказывалось вдвое горше. Порой он замечал их на оживленной улице. На детской площадке. На аллее парка. И всегда они были далеко и уходили еще дальше.
Двигаясь по тропинке, Ковалевский избегал смотреть на могилы. Он знал, что стоит ему увидеть знакомые надгробия издалека, и подойти к ним будет намного труднее. Может быть, ему просто не хватит мужества, и он повернет назад.
Именно поэтому он увидел стоящего у могил мужчину только тогда, когда до него оставалось не более трех или четырех метров. Удивленный, Владимир Дмитриевич остановился. Мужчина стоял в тени березы, вполоборота к нему. В руках он держал роскошный букет белых роз. Наклонившись, незнакомец положил розы на мраморное надгробие и выпрямился.
— Кто вы такой? — хрипло спросил Ковалевский.
Незнакомец не ответил, быть может потому, что Владимир Дмитриевич говорил слишком тихо, а может потому, что был слишком поглощен процессом возложения цветов.
— Что вы здесь делаете? — спросил Ковалевский чуть громче и сделал шаг вперед. Мужчина медленно повернулся к нему, и Владимира Дмитриевича охватил страх. Незнакомец был под два метра ростом, гармонически и пропорционально сложенным, однако впечатление, которое он производил, усиливалось янтарно-желтым блеском его глаз.
Сперва Ковалевскому показалось, будта этот мужчина одет не в голубые джинсы и серую спортивную куртку, а в какое-то магнитное поле, которое заставляет весь мир тянуться к нему.
— Что вам здесь нужно? — снова спросил Владимир Дмитриевич, повышая голос.
— Вам не нравятся эти цветы? — проговорил незнакомец негромко, голос его звучал приятно, почти артистически.
— Цветы прекрасные, но это не ваши могилы. Зачем вы возлагаете цветы на чужие могилы?
Незнакомец посмотрел на него с выражением жалости и сочувствия.
— Эти могилы мне не чужие. Я посещаю могилы всех, кто летел 20 июля рейсом 632 из Душанбе. В страшной катастрофе, унесшей жизни пассажиров этого рейса есть доля моей вины.
В словах незнакомца было что-то мистическое, что-то ирреальное, как будто мужчина состоял не из плоти и крови, а был духом или привидением.
Ковалевский уставился на него, нервно облизывая губы, потом судорожно вздохнул и снова спросил:
— Кто вы?
— Можете называть меня так: Шарф Николай Иванович, командир внеземного космического корабля, того, что вы называете неопознанным летающим объектом.
Ковалевский, потеряв дар речи, с изумлением воззрился на гуманоида, потом сказал:
— Я знал одного такого «представителя внеземной цивилизации». Позже выяснилось, что он недавно сбежал из психиатрической больницы.
Шарф возмутился.
— Напрасно, Владимир Дмитриевич, сомневаетесь.
«Откуда он знает, как меня зовут?» — подумал Ковалевский.
— Взгляните-ка сюда, — продолжал Шарф, — и все ваши сомнения отпадут.
Ковалевский посмотрел в направлении, указанном Шарфом, и обомлел. Он увидел блестящий серебристый НЛО, зависший над кладбищем.
Сверкающий диск медленно перемещался с одной высоты на другую, испуская прекрасное многоцветное сияние — в основном зеленое и красное, иногда с примесью белого, голубого, желтого. Временами он испускал оранжевые блики.
— Убедили, Николай Иванович. Полностью убедили, — поспешил заверить гуманоида Ковалевский, леденея от ужаса.
Очевидно, он побледнел, потому что Шарф сказал:
— Успокойтесь, Владимир Дмитриевич, вы видите самый обыкновенный космический корабль.
Ковалевский немного успокоился, скорее всего, потому, что гуманоид убеждал его сделать это.
— Теперь, раз уж вы поверили мне, я расскажу, почему посещаю могилы пассажиров рейса 632. В тот день 20 июля мы совершали запланированный полет. Около восьми вечера прямо по курсу нашего корабля появился гражданский самолет. Я попросил своего помощника, управлявшего кораблем, сойти с трассы и дать самолету дорогу. Он же решил немного попугать пилота самолета и не выполнил мой приказ. Возникла угроза столкновения. Первым не выдержал пилот рейса 632 и резко повернул влево. Но выполняя маневр, он зацепил крылом вершину горы, крыло отвалилось, самолет рухнул на землю и загорелся.
В следующее мгновение Владимир Дмитриевич почувствовал, что падает с огромной высоты, как будто его БМВ съехал с дороги и проваливается в какую-то бездонную пропасть. Ему никак не удавалось справиться с ощущением падения и убедить себя в том, что все по-прежнему в порядке. С ним снова случилось что-то вроде приступа временного помешательства. Приступ начался с того, что грудь стиснуло с такой силой, что он едва мог дышать, а пальцы рук начали трястись, точно у древнего старика.
Бросив взгляд на окружающие его деревья, гранитные и мраморные надгробия, Ковалевский увидел вместо них неистовое коптящее пламя и плотные облака дыма.
Закрыв лицо холодными как лед руками, Владимир Дмитриевич постарался справиться с собой, но катастрофа продолжала разворачиваться в его сознании по заданному сценарию. Удушливый запах дыма стал плотнее, а вопли воображаемых пассажиров — громче. Все вокруг вибрировало и ходило ходуном, со всех сторон доносились жуткое дребезжание, треск, стоны раздираемого металла, стук, звон и скрежет…
— Нет, нет, не надо, нет!.. — взмолился Ковалевский и потерял сознание.