— Что это? — воскликнул он, еще не грозно, но и не без того. — Кто это подарил?
Леди Гермиона всполошилась. Она помнила тот, первый вечер, когда будущий зять так бурно откликнулся на невиннейшую сцену. Увидев очами души, как фактический владелец типтонских магазинов разрывает помолвку и уезжает домой, она на секунду едва не потеряла сознание.
Только она пришла в себя, чтобы подумать, как увести Веронику в угол и уговорить меньше чем за сорок минут, необходимость эта отпала.
— Фредди, — ответила Вероника.
Типтон издал низкий, глухой, душераздирающий звук. Если бы здесь был лорд Эмсворт, он бы его узнал — именно такой звук издавала Императрица, тщетно пытаясь достать картошку, выкатившуюся из свинарника.
Он все понял. Теперь, когда сердце его спускалось до самых носков, он увидел, что Фредди играл, радуясь его счастью. Это не друг, это — змий, из самых неверных. Неудивительно, что Типтон пошатнулся; кто тут не пошатнется!
И какая наглость, какое бесстыдство! Ну, подари простой кулон, никто и слова не скажет, подарок брата. Но бесценное ожерелье… Братья их не дарят. Дарят их змии.
Фредди тем временем сильно побледнел. Все, о чем думал Типтон, он видел четко, как верхнюю строку у окулиста, и сам думал о том, что, если ничего не предпринять, концессии не будет.
— Это моей жены! — крикнул он.
Лучше бы он молчал. Такого цинизма Типтон вынести не мог. Как это ни трудно, мы простим змия, который соблазняет невинную жертву на свои средства. Но если он еще и крадет — нет слов.
— То есть, я…
Бормотание это прервал мягкий, но властный голос — голос человека, сотни раз мирившего жучков на скачках и разнимавшего лотошников:
— Минуточку, Фредди.
Галахад Трипвуд был добр. Он любил, чтобы все радовались. Заметив, что сестра его отрешенно и неприязненно на все это смотрит, он решил, что самое время вмешаться разумному человеку.
— Фредди пытается сказать, что эта штука принадлежала его жене, — объяснил он. — Она ей надоела, и теперь он волен делать с ней, что хочет. Почему не отдать сестре такую безделушку?
— Безделушку? — выговорил Типтон. — Она стоит тысяч десять.
— Десять тысяч? — искренне удивился Галли. — Дорогой мой, что с вами? Нет, нет, я не поверю, что вы обманулись! Неужели человек с таким вкусом, с таким чувством приличия подарит десятитысячное колье чужой невесте? Есть вещи, которых просто не делают. Агги купила это в галантерее. Я не спутал?
— Все правильно, дядя Галли. Типтон мучительно наморщил лоб.
— В галантерее?
— Вот именно.
— Шутки ради?
— Конечно! Женский каприз.
Это Типтон понял. Он знал своих соотечественниц. Скажем, Дорис Джимсон купила как-то двенадцать воздушных шаров, и они, по дороге домой, протыкали их сигаретой. Лицо его посветлело, да и сам он расслабился.
Как на беду, Вероника сочла уместным сказать свое слово.
— Тип-пи! — воскликнула она. — Я его надену на бал. Типтон опять потемнел.
— Да? — спросил он. — Вот как, на бал? А я разрешу моей будущей жене носить всякую галантерею? Ха-ха. Все, что нужно для этого бала, куплю я сам. Я!
И левой рукой он указал на себя, правой — схватил ожерелье. Оглядев комнату, он остановился на Пруденс, которая пробиралась к дверям, поскольку все эти споры мешали ей думать об озере.
— Уходите? — осведомился он.
— Да, — призналась она.
Типтон остановил ее властным мановением руки.
— Минутку! Вы говорили, вам нужно что-нибудь для базара. Прошу!
— Спасибо, — ответила Пруденс и вышла, оставив по себе напряженное молчание.
Комната ее, соседняя с комнатой Типтона, выходила не в парк, а на луга. Туда она и смотрела со своего балкона, пытаясь обрести утешение в этом мирном пейзаже. От перелесков и кущ она ждала того, чего ее сосед некогда ждал от уток.
Но, когда дух сломлен, толку от них мало; с усталым вздохом вернулась она к себе — и тут же взвизгнула. В кресле кто-то сидел.
— Не хотел беспокоить, — приветливо сказал Галли. — Ты размышляла, дорогая. Тебе показалось, что я — вор?
— Мне показалось, что это — Фредди.
Галли поправил монокль и заметил, серьезно на нее глядя:
— Тебе повезло, что это не он. Ожерелье валялось на столе. Да, ты могла все испортить! Я его взял. Дорогая моя, неужели ты не поняла, что оно для тебя значит?
Пруденс устало махнула рукой, как христианская мученица, которой приелись львы.
— Ничего оно не значит. Мне на все наплевать, если со мной нет Генри.
Галли встал и погладил ее по голове, хотя для этого пришлось покинуть кресло. Однако смотрел он на нее озадаченно. Он думал, что она умнее.
— Будет и Генри, — сказал он. — У нас в руках — талисман. Мы можем диктовать оппозиции любые условия.
Он вынул монокль, протер носовым платком, поставил обратно.
— Давай я расскажу, что было после твоего ухода. Плимсол увел Веронику в сад, мы остались. Слово взял Фредди. Он прекрасно описал нам, что сделает с ним Агги. Гермиона приняла это холодно, заметив, что у него болезненное воображение. Мой острый ум все спас, вот и хорошо, больше ее ничего не интересует. На ее взгляд, инцидент исчерпан.
— А разве это не так?
— Было бы так, если б не Фредди. Америка что-то с ним сделала. Мастер! Мы слушали, как зачарованные.
— Что же он сказал?
— Сейчас, сейчас. Он сказал: если мы не вернем ожерелье, он все откроет Типтону, мало того — признает, что это его подарок. Вероятно, при этом он потеряет концессию, но Бог с ней, один он страдать не хочет. Успех был огромный. В жизни не видел Гермиону такой синей.
Пруденс восторженно глотнула воздух.
— Ох! — сказала она. — Кажется, понимаю.
— Так я и думал. На Гермиону больно смотреть. Заглянул Кларенс и заметил для верности, что он сказал Плимсолу насчет этой помолвки, Эгберт просил. Зашел и Эгберт и утверждал, что он просил не говорить.
Пруденс глядела в потолок, видимо — благодаря небо за такую благосклонность к деве в беде.
— Дядя Галли, это же очень хорошо!
— Еще бы.
— Они разрешат мне выйти за Генри!
— Именно. Это — наша цена.
— Мы не уступим!
— Ни на йоту. Подлезет к тебе — посылай к своему поверенному.
— Они вас замучают.
— Дорогая моя, я немолод, меня мучили люди и почище. Но не преуспели. Меня минуют просьбы, словно это — легчайший воздух.[145]
— Шекспир?
— Очень может быть. Уж он скажет. Великий человек. Пруденс радостно вздохнула.
— Нет, это вы великий человек, дядя Галли. Повезло Генри с крестным!
— Я тоже так думаю. Есть и другая школа. Ну, я пошел, спрячу его получше. Придумал прекраснейшее место, никто не догадается. А потом — погуляем.
— Я бы рада, но придется написать Генри. — Вдруг ее поразила новая мысль: — Фредди жалко!..
Мысль эта посетила и Галахада.
— Да, немного, — признал он. — Что ж, не разбив яиц, не сделаешь яичницы. Это не Шекспир. Кажется, я. А может, слышал где-то. И потом, ему недолго мучиться. Гермиона сложит оружие, ты уж мне поверь.
145
…меня минуют просьбы. — Шекспир, «Юлий Цезарь», IV, 3.