Он так им обрадовался, словно нашел целую пачку денег. И тут же, не раздумывая, собрался в районный центр. Ехал и молил: «Господи, ну сделай так, чтобы я выиграл приличную сумму. Ведь вот, написано же здесь, что можно выиграть пять тысяч рублей… Если бы я выиграл эти пять тысяч… А если повезет — можно выиграть и машину… Не все же другим счастье, я тоже могу выиграть… Возьму деньгами. Или, еще лучше, продам билет. Если он машину выиграл — он стоит ого-го сколько! Мало ли таких, у которых денег невпроворот, а не знают, что с ними делать — только что стены ими не обклеивают, а тратить боятся: деньги-то ворованные. Да эти за такой лотерейный билет сколько угодно выложат… Нет, это все-таки алчность… Не дай бог, милиция еще узнает… Нет, нет, не надо мне нечестных денег, хватит и того, что выпадет по лотерее. Если пять тысяч — уже хорошо, смог бы половину дома поднять… А там устроился бы на работу, начал зарплату получать… Мне бы только нижний этаж поднять, накрыть крышей — и можно жить спокойно. Спешить ведь некуда, лет за пять все и закончу… Господи, сделай так, чтобы я пять тысяч выиграл…»
Он давно уже доехал до райцентра, давно уже дошел до городской сберегательной кассы, но все оттягивал момент, когда надо будет войти туда, проверить лотерейные билеты. Он доходил до дверей и думал в нервном ознобе: «Эх, пустое это все… разве мне когда-нибудь везло? Сколько уж лет, а выигрывал всего три раза, да и то по рублю… Или на этот раз мне должно повезти? Может, я уже выиграл, только еще не знаю об этом… Собственно, почему бы мне и не выиграть? А что, если на этот раз даже рубля не выпадет?..»
Он так и не смог заставить себя войти в сберегательную кассу — не хотелось расставаться с надеждой. «Ничего, завтра утром проверю… Да, да, лучше завтра, тем более, что сегодня понедельник, тяжелый день, несчастливый. Завтра зайду — все равно надо будет приехать за покупками».
И когда он уговорил себя, на душе сразу стало легче. Спешить ему теперь было некуда, и он решил, что не будет ждать автобуса, а пройдется пешочком по дороге, по которой не ходил чуть ли не с самого детства. Здесь и было-то всего километра три.
«Нет, ты только посмотри, — то и дело говорил он себе, — как тут все переменилось!» Жизнь здесь кипела — больше стало домов, и строились люди вдоль дороги как-то теснее — ни клочка земли не гуляло вхолостую. И сами дома, и дворы, все теперь было богаче, аккуратнее. И что ни двор, то либо цветы, либо овощи. Многие уже убирали эту зелень, росшую во дворах, укладывали в машины. «На продажу, — подумал он. — Надо же, и район наш тоже теперь превратился в Баку, на всем люди зарабатывают. Раньше такого не было… Хотя я, конечно, посажу у себя и зелень, и цветы… Нет, не для продажи — для себя… Ну, если только цветы… Их можно посадить побольше и продавать прямо у калитки, чтобы не возить никуда. Но все это потом, сейчас бы выиграть немного денег, поднять нижний этаж…»
По дороге ему встретился газетный киоск, и он обрадовался, вспомнив, как давно не держал в руках газеты. Купил целую пачку, но на ходу, естественно, читать их не стал, поберег до дома…
Но не проверил он свои билеты и во вторник. Во-первых, пришлось с самого утра опять заниматься забором, а во-вторых, произошло нечто такое, что заставило его — в который уже раз — не на шутку задуматься над тем, правильно ли он живет… Вчера, вернувшись домой, он первым делом взялся за газеты и обмер, сразу же наткнувшись на портрет своего друга Фараджа Мурадова в черной траурной рамке. Тут же был и некролог. Он долго смотрел на веселое, живое лицо друга, но странное дело — не печаль чувствовал он в этот момент, а какое-то… облегчение. Ему даже показалось на миг, что и Фарадж, тот, что на портрете, тоже почувствовал это, сказал обиженно: «Так ты что, радуешься, что ли, моей смерти?» Кафар надолго задумался. Нет, конечно, это было не так… Незаметно для себя он начал разговаривать с Фараджем вслух. «Нет, брат, я вовсе не радуюсь твоей смерти… Точнее сказать, я не радуюсь смерти Фараджа — моего друга. Того Фараджа, которого я знал как очень принципиального человека, того Фараджа, который руководствовался в своей жизни высокими, настоящими идеалами. Но был и Фарадж, которого я узнал потом… Тот, кто мог ради собственной славы, собственного покоя разрешить сдачу недостроенного дома, кто жил, обманывая самого себя… После смерти того, второго Фараджа, для меня снова воскрес Фарадж первый, друг моей юности… Хочешь обижайся, хочешь — не обижайся, но именно поэтому я и почувствовал облегчение в первый момент… Он, этот второй Фарадж, он, брат, убил в моем сердце первого, и это все время причиняло мне мучения… И вот теперь ты для меня снова прежний Фарадж, и навсегда останешься в моей памяти большим человеком, не боявшимся схваток с теми, что душили молодое, честное, здоровое. Тем Фараджем, который мог прийти в снежную ночь на могилу матери…»
Сейчас, расчищая траншею, он снова и снова вспоминал свой последний визит к другу, и воспоминания эти так выводили его из себя, что он от злости выбрасывал землю чуть ли не на середину дороги.
— Здравствуй, Кафар! — услышал он вдруг и, подняв голову, увидел Гаджи-муаллима, своего школьного учителя, ставшего теперь заведующим районным отделом народного образования. Он вышел только что из остановившегося неподалеку «уазика». Вытерев правую руку об рубаху, Кафар поздоровался.
— Здравствуйте, Гаджи-муаллим. — И, радуясь, что больная нога слушается его все лучше и лучше, одним рывком выбрался из канавы.
— Ну, как твои дела? Ты уж меня прости, пожалуйста, что не был на похоронах… В Сочи отдыхал, в санатории, вчера вечером только приехал. Приехал, а мне тут же и доложили, что бабушка Гюльсафа… Если б ты знал, как я расстроился… Прими мои соболезнования, дорогой… Но что же делать — смерти ведь никто еще не избегал…
— Да, это так, — вздохнул Кафар. — Горько, Гаджи-муаллим… Да еще и другое мучает: так ведь я и не сумел воздать маме за все ее страдания, за все то, что она перенесла…
— Ну-ну, не убивайся, это тоже ведь не от тебя зависело… Что, забор решил поставить?
— Мама хотела перед смертью… Старый-то у нас совсем развалился.
— Ну что ж, молодец. Я слышал, ты и новый дом строить собираешься?
— Собираюсь, не знаю еще, что из этой затеи выйдет.
— Выйдет, выйдет, дорогой. Стоящее дело затеваешь… Ну, как у тебя дела в Баку? Защитился?
— Н-нет.
— Нет? Это жаль, жаль. А почему?
— А! Так все двумя словами не расскажешь… Жизнь… А потом надо было столько порогов обивать, что меня это в конце концов измотало. Так измотало, что на все плюнул.
— Совсем?
— Совсем.
— А писать-то хоть начал?
— Можно сказать, была уже почти готова…
— Да что ты! — Гаджи-муаллим оглянулся на свою машину; шофер, включивший радио на полную мощность, искал передачу поинтереснее и, конечно же, не мог слышать их, но Гаджи-муаллим все-таки понизил голос. — Эх, мне бы твои знания, твою диссертацию… Уж я бы… Чертова работа! Сам знаешь — времени ни на что не остается. Сражаешься целыми днями, то с детьми, то с учителями — особенно с молодыми… Не то что читать, газеты просмотреть — и то некогда. Да еще смену присылают по распределению… Ни в одно село, а особенно если дальнее, не загонишь. Все меня рвут на части: либо ты его в родное село направляй, либо в райцентр… Их, конечно, тоже трудно в чем-нибудь обвинять — ну в самом-то деле, как он будет в селе жить: дома своего нет, продуктов купить негде… Ох, до чего все надоело! Клянусь богом, сил моих больше нет… Вот если б мне эту твою научную работу…
— Да что бы вы с ней сделали-то, Гаджи-муаллим? — удивился Кафар.
— Что сделал бы? Ну, брат, уж я бы нашел ей применение! Да я тут же защитился бы, вот бы что я сделал!
— Ну, допустим… А дальше-то что? Ведь насколько я понимаю, кандидатская степень на вашу зарплату никак не повлияет…
— А кто тебе сказал, что я остался бы здесь, если бы кандидатом стал. Зачем? Я бы поехал в Кировабад. Мне уже один очень влиятельный, очень уважаемый человек пообещал, что если я стану кандидатом — он устроит меня для начала в институт — рядовым преподавателем. А потом, говорит, сделаю заведующим кафедрой или даже деканом, а то и проректором… Господи, да с каким удовольствием избавился бы я от всего этого хозяйства, от этой грызни за уроки, за процент успеваемости! Одни только сезонные работы какой крови стоят — ведь каждый год учеников в колхозы посылаем. И попробуй не выполни разнарядку… — Он опять посмотрел в сторону машины. Шофер упивалсякаким-то эстрадным концертом и даже не смотрел в их сторону. — Клянусь богом, Кафар, если б нашелся человек, который написал бы за меня хоть половину диссертации — клянусь честью, ничего бы ради него не пожалел!