Кафар ходил от дерева к дереву, не зная, за что взяться, что ему вообще теперь делать — что, в самом деле, что ли, готовиться к похоронам?! Ну и как он, интересно, сообщит родственникам: идите помогите мне приготовить поминальный обед, поскольку моя мать скоро должна умереть? Чушь какая-то… А телеграмму — какую телеграмму он пошлет братьям, сестрам?
Кафар взялся было опять за лопату, но дело у него совсем не шло, и он пошел к дому, узнать у старой Эсмер, как там дела, что она по всему этому поводу думает.
И тут где-то в доме послышался голос старой соседки, а потом появилась в дверях и она сама.
— Скончалась, — горько сказала Эсмер, — отдала богу душу…
Отстранив соседку, он вбежал в дом. Мама лежала в постели спокойная, даже улыбающаяся чему-то. Нет, никак нельзя было поверить в то, что она умерла…
— Мама, мама! — осторожно потряс он ее за плечо. Но руки матери бессильно упали с груди. — Но почему? Почему ты это сделала, мама?! Ты же обещала, что с тобой ничего не случится, пока не кончится день, пока не стемнеет! Почему же ты поторопилась, мама? В чем наша вина, почему ты не дала детям собраться около тебя?!
— Просто не хотела пугать тебя, родной, вот потому и обманула, что умрет на закате. Она тебя так ждала, Кафар. — Старая Эсмер подошла неслышно и стала рядом с ним. — Ведь время ее давным-давно уже пришло, только вот тебя все не было, и она не могла себе позволить умереть… Она так и говорила: «Не могу умереть, не увидев Кафара». — Кафар всхлипнул. — Плачь, родной мой, плачь. От всего сердца плачь, досыта. Для материнской души нет молитвы дороже, чем слезы ее детей. Лучше сейчас облегчи свое сердце, а на людях будь сдержанным… — и старая Эсмер деликатно прикрыла за собой дверь.
Обняв мать, Кафар зарыдал в голос…
Когда минуло семь дней, Кафар, с утра, собрал под черным инжиром братьев. Позвал он сюда и сестер с их сыновьями, не запретил присутствовать любопытствующим невесткам. Те только все дивились между собой, что нет на поминках его собственной жены и его сына. Кафар Догадывался об этих пересудах, догадывался он также и о том, что они потому ни о чем его и не спрашивают, что не хотят ненароком обидеть. Сами видят, что и без того он мучается…
Специально для припоздавших немного невесток Кафар повторил то, что сказал чуть раньше:
— Так вот, еще раз… С этого дня нет в доме нашей мамы. А потому честь его с этого дня должны хранить мы с вами.
Он обвел взглядом родственников. Все, даже малые дети, сидели в торжественном безмолвии. Кафар протянул руку в сторону трещины в задней стене дома.
— Все вы видели уже и видите эту знаменитую трещину. Всю жизнь мама мечтала только об одном: построить здесь, на месте старого, новый двухэтажный дом.
Тут все-таки не выдержала, вставила свое слово младшая невестка:
— Вы думаете, легко сейчас построить дом? Это же мука, самая настоящая мука… Стройматериалы стали такие дорогие… неимоверно дорогие…
Все вздохнули. Одна из сестер всхлипнула, но потом быстро подавила слезы, сидела, стараясь не смотреть на него. Братья опустили головы. Эту тяжелую тишину опять нарушил Кафар:
— Я согласен, дом построить будет нелегко. Но мы не можем его не построить. Не можем! Я для того и собрал вас здесь, чтобы передать вам мамино завещание. Она хотела, чтобы мы сделали все возможное и невозможное, а дом построили. В ее память. Она велела нам оказать друг другу любую посильную помощь… Но что же делать, если уже сейчас понятно, что ни один из вас не сможет ни заниматься этим, ни помогать другим… Ладно, я сам буду строить дом, один. Когда? Как? Пока не знаю. Но построю, и если понадобится — буду строить его хоть до конца жизни!..
— Легко говорить, — услышал он шепот жены старшего брата. — Интересно, сколько же денег удалось собрать на поминках?
— Спасибо людям, они нам очень помогли, — глядя на нее, ответил Кафар. — Не знаю, сколько было собрано, знаю, что сейчас осталось тысяча сто пятьдесят рублей. Но ведь это деньги не на дом — на них мы должны поставить на маминой могиле памятник… — Он снова обвел взглядом братьев и сестер. Все сидели потупившись, боясь даже взглянуть друг на друга. Чтобы избавить их от мук совести, Кафар легко сказал, улыбаясь: — Ну да ничего, построю! Не забывайте, что я ведь и сам строитель — могу каменщиком, могу штукатуром, даже плотничать могу немного. А потом здесь, в селе, еще один каменщик есть, мой друг детства. Я с ним уже договорился: сначала я им помогу бесплатно, а потом они мне… Так что не расстраивайтесь! Когда дом будет готов — можете каждое лето приезжать ко мне в гости, каждому оставлю его долю фруктов. Так что знайте: с этого времени я живу здесь…
Братья и сестры немного оживились, но все же смотрели на него с недоверием. Кафар снова легко улыбнулся:
— Да-да, что тут такого! Теперь я буду жить здесь.
И только тут все действительно почувствовали какое-то облегчение. А младшая сестра со словами: «Да буду я твоей жертвой, брат, да будет душа моя твоей жертвой!» — даже бросилась ему на шею и заплакала. Но когда Кафар утер ей слезы, сестра быстро успокоилась…
Кафар встал, и тут же все начали расходиться — о чем еще говорить?.. А через час уехал младший брат со своими. «У нас ведь ребенок болен, — сказала невестка, — я его бросила на мамино попечение. Так беспокоюсь, так беспокоюсь…» И раньше всех в машину забрался Бахадур, забыл даже попрощаться с дядей…
Потом засобирались сестры, жившие в соседних деревнях. «Сколько дней уже дома не были, — приговаривали они, — дом-то ведь без присмотра остался, Кафар…»
Под вечер уехали поездом средний брат и старшая сестра. Сестра — в Сумгаит, а брат — в свой Гобустан…
«Ну, вот и все, — подумал он, — нет больше мамы…» Вернули соседям посуду, которую брали на поминки, разобрали поставленную на всякий случай палатку — чернела теперь лишь продырявленная земля в тех местах, где были колышки…
Не сняли пока только ни одной стосвечовой лампы — так до сих пор и горели. Кто-то хотел вывернуть, но Кафар не дал. «Пусть горят, — сказал он, — пока не пройдет сорок дней со дня маминой смерти…»
Теперь, когда разъехались братья и сестры, Кафар еще острее чувствовал ее отсутствие; двор казался таким запущенным, словно здесь никогда и не жили люди, а его, Кафара, занесло сюда неведомо откуда по какой-то странной случайности… Он бесцельно входил в дом, снова выходил, кружил по двору, шел к воротам, но, не находя и там противоядия душевной смуте, снова возвращался в дом…
Из глубины сада слышна была собачья возня, лай, рычание. Вчера собакам бросили требуху зарезанных к поминкам животных, видно, не все сожрали, осталось и на сегодня — вот и не могут поделить между собой поживу. «Надо бы завести хорошего пса, — подумал он, — тогда и соседских от нашего двора отважу, да и у меня будет помощник… — Эта мысль неожиданно расстроила его. — Значит, отныне помощником мне будет только собака… — Правда, он тут же постарался отогнать эту мысль: — Да ну, зачем ты так… Будут каждое лето съезжаться сюда братья, сестры, племянники. Может, и мои ребята тоже приедут — уж Махмуд-то выберется обязательно, он ведь любит меня. А то и Чимназ нагрянет. Махмуда вообще можно попробовать уговорить перебраться сюда на работу…»
Он зачем-то опять вошел в дом, и снова, не вынеся его пустоты, безлюдия, вышел во двор. Постоял у ворот. Фундамент забора так и остался брошенным. «Надо бы поторопиться, — подумал он. — Надо хотя бы фундамент до начала дождей закончить… Фундамент ладно, это я сделаю… но как все же в одиночку построить дом? — Он достал из кармана оставшиеся деньги, пересчитал — шестьдесят семь рублей. Деньги, собранные на поминках, он своими считать не мог. — Ну ладно, даже с ними — все вместе составляет тысячу двести семнадцать рублей. Что я могу сделать на эти деньги? Что?»
У него еще со студенческих времен была привычка рассовывать по три, по пять рублей в задний карман брюк или в нагрудный карман пиджака и забывать об этих «заначках». И когда потом он находил вдруг эти деньги — он всегда радовался находке, потому что не было еще случая, чтобы она была не ко времени… Для очистки совести он и сейчас проверил карманы. И вдруг, сунув пальцы в нагрудный карман, почувствовал, как что-то шуршит там. Он вытащил бумажки — это были те самые два лотерейных билета…