– А вы?
– Меня подмывает сказать, что вы еще молоды и не знаете женщин, чтобы так о них спрашивать.
Впечатление было такое, что Галкин только что получил от Виталия удар посильнее того, что недавно достался Сильвестри.
Подражая Виталию в шутовстве, Галкин чувствовал, что допустил оплошность, невольно вторгшись в нечто запретное, а, возможно, святое. Дело даже не в подражании: то была неуклюжая попытка проверить себя на ком-то другом. Но такой реакции не ожидал.
И, вдруг, он как будто прозрел. Он больше не чувствовал себя байроновским Чайльд-Гарольдом. Разверзлась пропасть. Отождествление его чувств с чувствами Данте к Биатриче представилось бредом самовлюбленного идиота. Битвы с похитителями Тараса воспринимались теперь, как игры тщеславия и оттачивание подленьких преимуществ. Перебирая подробности жизни, Петр видел, что явился на свет не простым недоумком, а чудовищем, несущим людям угрозу. Теперь он понял смысл подслушанной клятвы самых близких людей: «Перед такой красотой… ради нас с тобой, ради сына поклянемся… никогда больше не произносить это имя»! В том, что речь шла о нем, Петр не сомневался и даже онемел на минуту. Все это отразилось у него на лице.
«Простите, – не в силах вынести его немоту, извинялся Виталий, – я, наверно, погорячился».
Но Петр замотал головой, видя себя со стороны, он сознавал, что не заслуживает снисхождения. Они возвращались из центра в гостиницу. Тревожно глядя на Галкина, Виталий спросил: «Вы – в порядке?» «Я в таком беспорядке, что дальше некуда!» – признался Петр.
– Бога ради, в чем дело?
– В том, что я – полный кретин!
Виталий не стал переубеждать, но смотрел с сочувствием. Они шли по уже знакомым Галкину улицам: «Новая дорога», «Земля Маддалены», «Земля Святого Леонардо». Он знал, что его переводы названий условны. Но теперь он с трудом узнавал сами улицы, точно бывал здесь совсем в другой жизни.
Вспомнив, что и раньше на него находили такого же рода «моменты истины», он мало по малу успокаивался. Теперь его поразила другая мысль: что вышло бы, не посещай его такие «моменты» хоть иногда.
Скоро они вышли на мостик через канал «Каннареджо», по которому Галкин выплыл сегодня в лагуну, и оказались перед Палаццо Лабиа (Palazzo Labia), названным в путеводителе, одним из последних «великих» дворцов Венеции. Его интерьеры украшены фресками самого Тьеполо. По узкому калле мимо дворца они выбрались на пятачок крошечной площади Святого Джеремия (Еремея).
С одной стороны на площадь выходила глухая стена Палаццо, с другой – сама церковь Святого Джеремия. Площадь замыкали магазины и гастрономические заведения. Тут же стояли лотки и палатки, где торговали мелким товаром. До гостиницы оставалось метров пятьдесят, когда у Пети зазвонил телефон, который он только сегодня включил.
9.
Звонил Петров из Москвы. «Да, это я. – сказал Галкин. – Здравствуй! Что там стряслось? Подождать один день не могли? Завтра мы прилетаем.»
«Петр, на нас наехали!» – жаловался Петров.
– В каком смысле? Кто?
– Крышеватели!
– Чего требуют?
– Как чего!? Разумеется бабки! Определили месячный ясак.
– Большой?
– Можно закрывать контору.
– А вы что?
– Сказали, тот, кто отвечает за это, сейчас – за границей, но скоро вернется.
– Правильно. Когда это случилось и где?
– Сегодня утром! Они остановили бухгалтера по дороге из банка, дошли с ней до института, вызвали нас с Энгельсоном, потребовали денег и твой адрес. Адрес пришлось дать. У них весь список. Они угрожали всем. А когда узнали, что ты – один, сказали, что время терпит – они подождут.
– А они свой адрес оставили?
– Нет, конечно!
– Ребята, вы меня подставляете! Спасибо, конечно, что предупредили, но куда я теперь пойду? Мне домой – нельзя.
– Петр, я жду тебя у себя.
– Благодарю за гостеприимство. Это все? Пока!
Телефонный разговор происходил на площади. Здесь, по крайней мере, можно было отойти в сторонку, чтобы не мешали.
Кончив разговор, Галкин остался на месте. Сообщение повергло в шок. Все эти итальянские приключения порядком ему надоели. Голова отказывалась думать. А губы шептали: «Ну, начинается! Вот и дождался!»
Подошел Виталий.
– Что-то случилось? Предлагаю зайти в кафе отобедать. Обсудим проблему. Может быть, смогу быть полезным.
Галкин не отвечал. Он вообще не видел смысла что-либо предпринимать. «Ради кого? И, вообще, зачем все это теперь? Пусть с ним делают, что хотят, – он и пальцем не пошевелит!»
Виталий взял его за руку и потащил в «тратторию», приютившуюся на углу площади.
Они вошли в белое помещение с горящими люстрами и бра. Интерьер был настроен не на интим, а на праздничность. Два окна – слева и справа от двери – выходили на мрачноватую площадь и не могли осветить большой зал даже днем. Поэтому горел свет.
Народу было немного. Виталий выбрал столик возле окна, усадил за него онемевшего Галкина и спросил: «Пива будете? Да? Молчание знак согласия!» Принесли пива.
– Выпейте. Будет проще смотреть на жизнь.
Галкин послушно отпил. А Виталий не замолкал. Он острил, сыпал анекдотами, которых Петя раньше не слышал. Седоволосый, казалось, лез из кожи, чтобы развеселить сотрапезника. Галкин выпил еще и еще. Он начал вторую кружку, когда принесли пиццу с грибами. Действительно, стало проще смотреть, если не на жизнь, то хотя бы на себя самого. Он представлял себя негодяем, которого настигла кара. Конечно, он не мог не жалеть себя. Но одновременно и презирал. Слова, которые Виталий «сыпал» вокруг, едва доходили до его сознания.
Эти речи звучали, как сносная музыка, в которой – не слишком много фальши. Виталий и Галкин закончили трапезу, расплатились и уже приближались к отелю, когда, неожиданно, Петя сказал: «Вы знаете, мне расхотелось возвращаться в гостиницу».
– Мне тоже, признаться.
По узенькой улице они прошли мимо двери с вывеской «Вселенная», а когда улица кончилась, повернули налево и оказались в другом мире, – заполненном криками чаек, шумом на пристанях и запахами сырости. Потом они не спеша восходили по лестнице на горбатый мост через Гранд Канал, а под ними плыли трамвайчики, катера и гондолы.
Пока они переходили Большой канал и погружались в дебри «заканалья», оба молчали. Но вот узкое калле, по которому они шли, сделало два поворота – за спиной, как будто упал театраьный занавес, выключив звуки оживленного перепутья, и Виталий спросил: «Ну, так что там у вас стряслось?»
Рассказывать о себе, как о недоумке или опасном монстре, Галкин не стал: его бы, просто, не поняли. Темой разговора мог быть лишь звонок из Москвы. Принимая в расчет, что Виталий работает в прокуратуре, Петя сам об этом подумывал, да не знал, с чего начать. Но после его вопроса, все упростилось. Галкин рассказал о «СКОНе» и о своей роли в предприятии. Слушая, Виталий молча кивал. Когда Петя хотел перейти непосредственно к «событию дня», собеседник остановил его. «Подождите, вы работаете в помещении института?»
– Да. Кроме меня, все работают в штате института и по программе института.
– И одновременно выполняют левую работу для СКОНа? Я верно понял? Так сейчас многие делают. Это не совсем правильно, но государство вынуждено с этим мириться. При дефиците и недоступности помещений, такой путь дает возможность без особых затрат повысить интенсивность труда только за счет личной инициативы. А теперь – к новостям. Что же случилось?
– Сейчас это, кажется, называют «наездом»!
– И много потребовали?
– Столько, что бизнес теряет смысл. Беспредельщики! Ребятки мои растерялись, сказали, все будет решать директор и учредитель, то есть – как бы хозяин.
– А разве не так?
– Какой я хозяин? Не больше их получаю.
– Но формально – хозяин.
– Только формально.
– Ну ладно, что – дальше?
– Эти типы потребовали мой адрес. Узнали, что я – один.
– Когда это было?