И вот во время одного из таких переходов Юлия задержали. Задержали умело и ловко, так что он и опомниться не успел, а реальность уже смотрела на него из умных глаз абсолютно незнакомого человека.
Юлий спросил:
– Я тебя знаю?
Человек не ответил. Где-то внизу деликатно булькнуло. Юлий понял, что ему подают похмелиться, и испытал прилив восторга. Затем его взяли под руку и вытолкали на свежий воздух.
Петроград насосался тающих снегов и был пьянее Юлия во сто крат. И точно так же разваливалась на подвижные фрагменты жизнь бывшего имперского города; пьяно передвигались, не пересекаясь, отдельные миры, и внутри этих миров тоже застывали, не желая сливаться воедино, отдельные кусочки.
Юлий замер, ошеломленный. Он смотрел то на витрину и людей внутри стеклянной коробки, то на разлохмаченную театральную тумбу со свеженаклеенной газетой и обрывком кафешантанной ноги в растрепанном кружеве, то на стриженую женщину в солдатской шинели, которая, опустив голову, шла по тротуару… Во всем он ощущал такую полноту, такую яркость, что в сердце очень больно делалось от одной только силы впечатлений.
Человек, поддерживавший Юлия, что-то оживленно говорил. Юлий вдруг сообразил, что они беседуют, и притом довольно давно, и что он сам, Юлий, даже что-то отвечает.
Юлий сипло произнес:
– И о чем мы в конце концов договорились?
Человека звали Артемий Монахов. Он хотел купить вагон.
Монахов занимался торговлей не только ради наживы, но и по душевной склонности. Разумеется, ему нравились деньги. И широкие возможности, которые они дают, и само вожделенное «тельце» денег – ощущение зажатой в руке пачки ассигнаций. Однако нравились ему и риски, и переговоры с разными людьми, в том числе и опасными. Он любил почти масонские иносказания в этих переговорах и не переставал удивляться интуиции торговцев, доходящей подчас до чтения мыслей, но при случае мог ошеломить и солдатской прямотой; словом, в своем деле являл собой артиста.
Виртуозничать в переговорах Юлий был не в силах и попросту сказал, что знает, где стоит подходящий вагон. Неучтенный и без хозяина. Точнее, хозяин у вагона есть – это сам Юлий. Который к тому же может сообщить, как перегнать этот самый вагон на нужные пути и прицепить к локомотиву. В общем, с какой стороны ни посмотри – а Юлий тот самый человек, к которому и следовало обратиться насчет вагона.
Монахов ни словом не возразил, отчего Юлий почему-то почувствовал себя скверно. Мимолетный восторг, охвативший Юлия после вовремя поданной ему стопки, уже повыветрился, и мир опять предстал бывшему шулеру цельнокройным – то есть скучным и сереньким. Единственным цветным пятном в этом мире был Монахов.
Дела у Монахова шли хорошо. Он был богато одет и не боялся так ходить по городу и даже по Сортировочной. В этом человеке очень было много уверенности.
Вот сейчас, например, Монахову требовался вагон. И он не сомневался в том, что Юлий доставит ему потребное, и притом за приемлемую для самого Монахова сумму. Юлию втайне претила мысль о том, что он, Юлий, имеет определенную ценность не сам по себе, но лишь в качестве одного из элементов, составляющих благополучие Артемия Монахова.
«А может быть, это Артемий Монахов – часть моего благополучия? – Юлий пытался дать мыслям иное направление. – Может, он для того и прислан в этот мир, чтобы купить у меня краденый вагон и тем самым обеспечить меня средствами?»
Но мысль была слабенькая, малоубедительная. Поэтому Юлий отринул всякую мысль вообще.
Артемий в своей толстой шубе вилял между вагонами с легкостью и грацией балерины и ни разу нигде не зацепился. Юлий, куда менее ловкий и успевший уже перемазаться, добрался наконец до облюбованного на продажу вагона. Тот, точно угнанная цыганами лошадь, ждал с полным фатализмом, когда за ним придет новый хозяин.
Монахов окинул вагон взглядом лошадиного барышника, постучал кулаком по стене, отсчитал Юлию часть обговоренной суммы и весело спросил:
– Подходяще. Сумеешь прицепить?
Юлий ничего не ответил, поскольку ответ был очевиден. И к тому же, кажется, насчет «прицепить» они уже обсуждали. Юлий не был уверен.
Монахов снова зачем-то постучал кулаком по стене – с каждым разом его прикосновения к тощим доскам становились все более хозяйскими, – и вдруг дверь поползла вбок, открывая пустое пространство внутри вагона, где валялся, замешкавшись на пути к полному небытию, разбросанный хлам.
Большое, кстати, заблуждение считать, будто каждый предмет на свете, даже ни на что не годный и сломанный, имеет название. На последней стадии существования предметы напрочь утрачивают и достоинство, и имя, и обращаются в ничто, и даже их происхождение больше не поддается определению. Теперь это просто «хлам» – говоря проще, эфемерное, обманчиво материальное нечто, готовое к окончательному возвращению в изначальный хаос.
Монахов забрался в вагон и потопал там среди хлама. Затем он вдруг застыл. Юлий, привыкший к его постоянному деятельному движению, насторожился. Сердце Юлия нехорошо, с обрывом ухнуло.
– А ты что же, паскуда, вздумал мне подсунуть? – вопросил Монахов странно спокойным голосом.
Он показался из вагона, спрыгнул и подошел к Юлию.
Юлий отодвинулся.
– Ты чего? Обговорено же все, чего «подсунуть»? – проговорил Юлий бесполезно.
– Думал, я дурак такой, ничего не проверю, так и увезу отсюда? – продолжал Монахов, мелко посмеиваясь. – Да я тебя, паскуду, чеке сдам, пусть разбирается, а мне такого не надо…
– Не надо тебе вагона, так и вали отсюда, – сказал Юлий, плюнув себе под ноги. – Не очень-то хотелось. Вагон один, покупателей много.
Но Монахов не двинулся с места.
– Деньги верни, – потребовал он.
– Какие тебе деньги? – удивился Юлий. – У нас все по марксизму. Ты мне деньги, я тебе товар. Не хочешь забирать – не забирай, а до моих денег не касайся.
Монахов слегка покраснел, лицо его сделалось твердым. Ему не впервой были подобные разговоры, а субчиков наподобие Юлия он обычно отделывал без большого напряжения.
– Это уже не твои деньги, – пояснил Монахов. – Они снова мои, потому что твой товар мне не нужен.
– Да чем тебе не угодило? – закричал, потеряв самообладание, Юлий. – Бархатной обивки внутри нету? Белый рояль не завезли?
– Ты загляни, что там внутри, а потом надрывайся, – посоветовал Монахов. – И за дурака меня больше не считай. Кого другого считай, а меня – не надо. Для тебя же добром не кончится.
Юлий с усилием поднялся в вагон. Он ожидал, что Монахов сейчас ударит его в спину или задвинет дверь, чтобы запереть внутри, или еще какую-нибудь подлость сотворит, но все равно полез в вагон. Не выдержал спора с Монаховым – тот и вправду был сильнее, согнул Юлия, как медную проволоку. Впрочем, лазая по вагону, можно было хотя бы отсрочить момент возвращения денег.
– Видишь? – Физиономия Монахова замаячила в просвете. Юлий вдруг заметил, что Монахов напуган, только глубоко скрывает это.
– Что? – спросил Юлий с досадой. Он не усматривал пока ничего предосудительного.
– Гляди лучше, – не то приказал, не то попросил Монахов и притом таким голосом, словно надеялся, что Юлий сейчас посмотрит и скажет – «да тут нет ничего».
Юлий послушно присел на корточки, разворошил хлам на полу и вдруг обомлел: груда тряпья и старых мешков оказалась тугой, и из этой бесформенной массы внезапно выпала и откинулась на пол человеческая рука.
– Понял теперь? – негромко произнес Монахов. – Труп там, в вагоне. И лежит-то недавно, а, Юлий? – Злость постепенно вытесняла в нем испуг. – Думал, я заберу вагон и увезу куда подальше, а когда обнаружится – уже и концов не сыскать. Всегда можно сказать, что я же сам и подложил…
Юлий больше не слушал. Всякая способность соображать у него внезапно отключилась, как будто вывернули фитиль у лампы. В этих потемках одно только и булькало, неопределенное, без вектора направления: «Ой, влип, влип, влип…»