Наконец оно добралось до Юлия и сильно ткнуло его в ногу. Юлий даже не закричал, хотя было невероятно больно и, что еще ужаснее, он был убежден в том, что бревно нанесло ему смертельную рану. Он истекает кровью и, по всей вероятности, скоро умрет. В воде все мокрое, поди пойми, насколько сильно истекаешь ты кровью. Тем не менее Юлий одолел в себе страх перед бревном и забрался на него животом.
В конце концов бревно спасло ему жизнь, и Юлий добрался до берега.
На берегу уже вечерело (над водой еще разливался свет, отраженный и умноженный). Там горел костер, возле которого сидели и лежали люди.
Один из них заметил Юлия и показал на него рукой остальным. Его окликнули: «Кто идет?» Юлий сказал: «Пустите погреться, товарищи…» – и рухнул у костра.
Будучи шулером, он мгновенно догадался, как следует обращаться к этим людям, чтобы они не только не убили его, но и накормили.
Эту историю Юлий раньше Макинтошу не рассказывал, однако вовсе не потому, что стыдился своего бесславного падения с парохода, а потому, что попросту о ней забыл.
– Так я вступил в Красную армию.
В голосе Юлия появились слезливые нотки, словно у старика, который погрузился в сладкие воспоминания молодости про то, как воевали турка и государь император лично орден прикрепил. Юлий взялся за стакан, посмотрел на мутную жидкость, плескавшуюся в стеклянном плену, и быстро проглотил ее, словно лекарство.
Макинтош напрягся, готовясь к побегу. Но тут Юлий заложил руки за голову, хрустнул суставами и вытянул ноги поперек выхода.
– И вот, вообрази себе, – как ни в чем не бывало продолжал Юлий, – тут как раз началось наступление!
Макинтош съежился на табурете. Юлий вдруг посмотрел на него холодно:
– Что, скучно тебе? Скучно тебе, да?
– Пусти, – слабо сказал Макинтош.
– Я тебя еще не трогал, – заметил Юлий, мрачнея на глазах, – а ты уже сразу «пусти», да?
Макинтош выпучил глаза и страшно заорал, но это не произвело на Юлия никакого впечатления. Он встал и надвинулся на мальчика.
– Что, скучен я тебе? – повторил он. – Так и сдохнешь в этом подвале со старухами, – он вдруг ударил Макинтоша по голове, – так и сдохнешь, – новый удар, – и сдохнешь…
Внезапно Юлий пошатнулся, икнул и испустил странный звук, больше всего похожий на треск ломающегося дерева. Макинтош осторожно опустил руки, которыми закрывал лицо. Руки были распухшими и болезненными, лицо – мокрым. Юлий с криво подогнутыми коленями полулежал на полу, а над ним высилась Валидовна со шваброй.
Макинтош тупо посмотрел на старуху и, ни слова не говоря, стремглав выскочил из подвала.
Для крепдешиновой шляпки еще не наступил сезон, поэтому Ольга надела фетровую, одолженную у Маруси, и так вышла на улицу. Она хотела купить для Маруси пирожное в бывшем Елисеевском магазине.
Маруся в последнее время почти утратила всякий интерес к жизни. У нее очень не ладилось с ее кавалером – военным, Митрофаном Ивановичем. Красный командир начал как-то тревожно темнить в делах и разговорах: то он не мог встретиться, то вдруг во время прогулки сворачивал с улицы куда-нибудь в подворотню – для того якобы, чтобы лишний раз поцеловать Марусю. Но делал это неохотно и даже как будто с неприязнью, из чего Маруся вывела, что причина маневров совсем другая.
Все свои наблюдения Маруся пересказывала дорогой подруге Оленьке, но совета не спрашивала, а только вздыхала, закончив очередную повесть. Ольга считала, что Митрофан Иванович собирается Марусю бросить, чем и продиктовано его странное поведение. Но Маруся пока что не готова была поверить в такой роковой поворот.
Она хирела, грустнела, вздыхала и почти ничего не кушала в столовой, отчего глаза у нее обвелись темными кругами, а вокруг рта образовались скорбные морщины.
– Вчера он назначил встречу, а сам пришел с опозданием и почти на меня не смотрел, – повествовала Маруся. – И глаза отводил, как будто врал. Я ему: ты любишь, мол, меня? А он: «Конечно, Марусечка, люблю, почему ты все время про это спрашиваешь?»
– А ты что? – жадно допытывалась Ольга.
– Я – ничего…
– Плакать нельзя, – волновалась Ольга. – Мужчины этого очень не любят. Плакать только потом можно, когда тебя никто не видит или видит только близкая подруга, которая не предаст. А показывать слабость – последнее дело.
Маруся вела себя совсем не гордо. Она бегала за своим Митрофаном Ивановичем, даже звонила ему несколько раз из фабричной проходной!
Ольге давно уже было ясно, что красный командир не намерен оставлять свою жену. Небось гложет его теперь раскаяние – зачем завел шашни с молодой работницей втайне от супруги! Вместе с эпохой всеобщего равенства нищеты заканчивалась и эпоха свободной революционной любви. Брак возвращался в толстое, густо свитое буржуазное гнездо, хотя говорить об этом вслух было пока что не очень прилично.
Поэтому Ольга решила купить Марусе пирожное. Смутно Ольге казалось, что это каким-то образом поможет подруге восстановить попранную гордость. Об этом она, разумеется, Марусе не сказала, а только попросила:
– Одолжи мне, Маруся, твою фетровую шляпку.
Маруся лишь махнула рукой в сторону шляпки, о которой шла речь, в знак того, что Ольга может взять ее. И Ольга, одевшись, вышла.
Возле Елисеевского магазина она приостановилась, чтобы получше осмотреть витрины. Город был такой большой, что, казалось, жизни не хватит, чтобы все здесь запомнить и выучить. И все же Ольга смело расширяла круг своего обитания, отходя от фабрики на Обводном и общежития на Лиговском все дальше и дальше.
Невский – точнее, проспект Двадцать Пятого Октября – притягивал ее особенно. Иногда ей казалось, что и дня нельзя прожить, не побывав там. Как будто только здесь и кипела настоящая жизнь, а во всех других улицах – лишь бледное отражение ее, и чем дальше от проспекта, тем бледнее.
Скажем, во многих частях города можно было увидеть хорошие магазины, но бывший магазин Елисеевых представлялся как бы их многочадной матерью, наиболее полным воплощением продуктового магазина в принципе. Если уж пирожное, купленное в этом средоточии благоденствия, не окажет на Марусю целительного воздействия, значит, Марусино сердце и впрямь погибло.
Войдя в бывший Елисеевский, Ольга мгновенно раздробилась на тысячи отражений. Блестящие поверхности зеркал и упаковочных коробок разбили ее на мириады движущихся фрагментов, смешали с такими же осколками чужих личностей, – и все это ползало по стенам и полкам, мерцало, переливалось, соединялось с горами конфет и прочих деликатесов, с настоящими конфетами и деликатесами и с их отражениями.
Ольга постояла немного, привыкая к изобилию. Ей вдруг показалось, что у нее до смешного мало денег. Это огорчило Ольгу. Ей хотелось бы иметь денег гораздо больше, чтобы приходить сюда часто, чувствовать себя здесь свободно и покупать все, что пожелается.
«Когда-нибудь так и будет», – поклялась себе Ольга. И это счастливое будущее показалось ей очень далеким, но таким же неизбежным, как взросление, замужество, старость.
Она стала медленно обходить прилавки, рассматривая выставленные в них товары. Больше всего ее поразили красиво вырезанные из бумаги кружева и множество неизвестных ей доселе фруктов.
Мир за пределами родного дома действительно оказался гораздо обильнее и разнообразнее, чем могла когда-либо вообразить Ольга, даже несмотря на все прочитанные ею романы и очерки криминальной хроники. Когда Ольга мысленно оборачивалась назад, к местечку, где выросла, все там казалось ей теперь крохотным, и она удивлялась малочисленности и неинтересности вещей, которыми пользуются тамошние жители. И только сад ее воспоминаний неизменно оставался огромным, и тайны, связанные с этими деревьями, не утратили своей силы.
Неожиданно в одном из зеркал Ольга уловила смутно знакомое ей отражение. Точнее, часть отражения – половину лица с небольшим ясным глазом и улыбчиво-извилистым ртом.
Она осторожно повернулась, краешком зрения отмечая, как принялись послушно вращаться и видоизменяться десятки ее собственных отражений.