Сейчас за ним снова сидел со своими приближенными «король Дордий IV», огромный, рыжебородый, в пропахших грязью и потом латах. Он был нисколько не менее голоден, чем его изнуренные бегством солдаты.
На этот раз приспешники «короля» не пировали за столом, а жадно утоляли голод после «греховного» разрешения, данного Дордием: «Пустить в дело трупы врагов, а не закапывать их зря в землю».
Поскольку поле боя оставалось за преследующими тритцев лютерами-френдляндцами, то доступными врагами были лишь бежавшие в лес земледельцы, за которыми устраивалась охота, как за желанной дичью.
Громоздкий, мрачный, как его темные доспехи, рыцарь-бородач восседал во главе стола, когда во двор на длинноногом заморском коне влетел всадник в богатых доспехах, с золотым плюмажем над сверкающим шлемом.
Повинуясь седоку, конь вскочил передними копытами на стол, разбивая блюда с дымящимся мясом. Ударом меча всадник разрубил надвое бочонок с веселухой, этой неизменной «матерью отваги».
Подняв забрало, рыцарь прокричал:
— Так-то отражает наскоки врагов «всевластный король Френдляндии», набивая себе брюхо припрятанной едой, когда ни один обоз не может пробиться к остаткам его армии!
Испуганный Дордий поднялся с места, опрокинул лавку, на которой сидел.
— Нижайше прошу к столу, ваше всесилие, — произнес он, водружая лавку обратно.
— Откуда у вас столь аппетитные блюда, ваше всевластие? — с презрительной иронией спросил всадник, спрыгнув на землю.
— Мне не хотелось бы, ваше всесилие, отвечать на ваш вопрос прежде, чем я получу «святое прощение», в чем нуждаюсь, дабы накормить солдат, сила которых сосредоточена прежде всего в желудках.
Прискакавший рыцарь поморщился.
Во двор въехало несколько запыленных всадников в помятых латах.
С горечью посмотрев на них, опередивший их рыцарь сказал:
— Немного же моих славных рыцарей осталось в седле после того, как мы пробились через наполненный разбойниками лес к этому обжорному столу.
— Ваше всесилие, позвольте заметить, что вам пришлось отбиваться в лесу не от разбойников, а от засланных туда мне в тыл отрядов Девы-воительницы, своим войском теснящей нас.
— Дева-воительница? — переспросил надменный гость. — Не кажется ли вам, Черный рыцарь, что нужно самому быть бабой, чтобы не устоять против бабы?
— Она ведет войну не по правилам, ваше всесилие. Мои войска оказываются зажатыми с обеих сторон и наконец полностью окруженными, как вы изволили сами только что испытать в лесу. А мои солдаты из-за этого, уверяю вас, забыли, как выглядят маркитантки в своих манящих фургонах, равно как и вкус обычного мяса. Лошадей мы давно съели. Немудрено, что мои воины предпочитают сытый плен. Эти проклятые земледельцы угнали весь скот в лес, вот и приходится мне теперь брать на себя грех, приравняв их самих к скотине, лишь бы насытить солдат, уберечь от плена.
— Не распространяйтесь дальше, сделайте такое одолжение, хотя бы в знак учтивости, — брезгливо поморщился тритцанский лорд Стемли, герцог Ноэльский, престолонаследник Великотритцании, вассалом которого должен был стать «король Френдляндии Дордий IV».
— Вы изволили упомянуть, что мы отступаем перед бабой, ваше всесилие. Но я решусь сказать вам, что это не просто баба, а баба из ада. Ее безбожные приемы ведения войны, заставившие меня искать «святого прощения», а моих воинов уподобиться диким язычникам, противоречат всем законам всевышнего. Если войну вести, как положено, конечная победа останется за нами, смею заверить вас в том всей своей рыцарской честью.
— Коль скоро вы решаетесь вспомнить о своей рыцарской чести, господин король, не пора ли вам снизойти наконец до бабы вместо того, чтобы опуститься до человечины?
— Что имеет в виду, ваше всесилие, господин герцог? — осторожно осведомился Дордий.
— Не нужно иметь много мозгов под шлемом, куда едва вместится некая рыжая борода, чтобы понять причину всех зол, каковую и надлежит искоренить, — и герцог уперся пронизывающим взглядом в своего вассала.
— Причина ясна, ваше всесилие, господин герцог. Она — в бабе из ада.
— Военачальник в юбке?!
— Отнюдь нет, ваше всесилие, в рыцарских доспехах.
— Прекрасно! Так знайте: женщина в юбке способна победить доблестного рыцаря в латах, но одетая сама в латы — никогда! — И герцог стукнул кулаком по мокрому от пролившейся веселухи столу.
— Я понимаю вас, ваше всесилие. Но как достать ее из серебряного шатра в центре вражеского войска? Ни один лазутчик с кинжалом не проникнет туда.
Герцог насмешливо посмотрел на «короля».
— Тупость едва ли можно считать украшением властителя королевства. Стоит ли так уповать на кинжал в кожаных ножнах и на предательские удары из-за угла? Не лучше ли вспомнить о вековых наших рыцарских законах, о поединках военачальников, не раз заменявших столкновение армий? — И герцог звонко опустил на шлем забрало, давая понять об окончании беседы.
— Я понял вас, — торопливо начал Дордий, — прекрасно понял, ваше всесилие, и кляну себя за свое недомыслие.
Отошедший было герцог обернулся и приподнял забрало.
— К счастью, недомыслие едва ли ослабит силу удара вашей руки с копьем или мечом.
— Я готов разрубить ее на части!
— Надеюсь, не для блюд на рыцарском столе? — язвительно произнес герцог.
— О нет, ваше всесилие! Что касается меня, то я предпочитаю маркитанток в обозе.
— Так постарайтесь быть отважнее ваших обозных дам и, в отличие от них, постарайтесь пробиться со своими солдатами к стенам Ремля. А укрывшись за ними, вспомните о законах рыцарства и поединках предводителей воинств, повелительно произнеся эти слова, герцог повернулся спиной к «королю Френдляндии».
Начался дождь, и рыцари, оберегая свои доспехи от ржавления, поспешили укрыться в палатке, разбитой для них среди руин дома старосты.
Так по приказу герцога армия тритцев в тяжелых лесных боях с отрядом Гневия Народного прорвалась наконец к стенам Ремля, хлынув через открытые ворота в город под защиту крепости.
Лютеры, следуя по пятам тритцев, осадили город.
Высокие крепкие стены его возвышались над глубокими рвами с водой, поступавшей из реки, в одном месте вплотную подходившей к крепостной башне.
Перед всеми четырьмя городскими воротами подъемные мосты задрали в небо свои подхваченные цепями ребра.
Начавшиеся дожди не прекращались все дни отступления тритцев к Ремлю. И только после поднятия мостов за прошедшими тритцами дождь стих.
А наутро вышло солнце, осветив мрачные городские стены, из-за которых выглядывали позолоченные шпили знаменитого ремльского собора, где короновались все властители Френдляндии и куда так стремился для той же цели ехавший в обозе лютеров некоронованный король Френдляндии Кардий VII, конечно, вместе со своей возлюбленной девицей Лилией де Триель, в карете, которая из-за непогоды выглядела отнюдь не королевской.
Когда поутру слуги принялись отмывать золоченую карету, один из подъемных мостов Ремля опустился, ворота открылись, и на белом в яблоках коне в белом со звездами плаще выехал знатный герольд.
В лагере лютеров услышали его призывную трубу, и воины высыпали из палаток, бряцая оружием.
— Рыцари Орлана и доблестное их войско, — громко возвещал глашатай, к вам обращается славный Черный рыцарь, коронованный в Куртиже истинным королем Френдляндии, Дордием IV. Он призывает к милосердному прекращению кровопролития и соблюдению высших законов рыцарства. Пусть не прольется кровь ни одного из воинов во славу всемилостивейшего Великопастыря всех времен и народов папия И Скалия, а судьбу осажденного города Ремля решит суд всевышнего, который определит победителя в поединке высших военачальников обеих враждующих сторон. Великий король Френдляндии Дордий IV, желая умножить свою боевую славу Черного рыцаря, вызывает на поединок маршала Френдляндии, как именует себя Дева-воительница, ведущая армию из-под Орлана. Если по велению всевышнего победит в схватке она, то находящиеся в Ремле тритцанские войска спокойно покинут город, сдав его орланцам. Если же Черный рыцарь выйдет победителем, как и во всех схватках, в которых участвовал прежде, то осаждающие войска орланцев вернутся в Орлан. Да свершится воля всевышнего, и пусть воины обеих сторон ждут ответа отваги или трусости со стороны войска орланского.