– Хоккейный сезон начинается…
– Плевать мне на этот проклятый хоккейный сезон! – закричала Мэй.
– А мне не плевать.
– Послушай меня! Я волнуюсь за тебя. Я люблю тебя! У тебя есть шанс хоть что-то сделать, и сделать прямо сейчас, чтобы спасти твои глаза. Твои глаза, Мартин. Что такое ты говоришь мне? Видишь ли, ты готов выйти на лед, чтобы тебя опять кто-нибудь переехал, чтобы каждый мог ударить тебя…
– Никто со мной не справится.
– Но ты ничего не видишь! Я знаю, ты хочешь играть, но ты же не видишь, Мартин.
– Один глаз делает работу за оба, – уперся Мартин, зацепившись за слова Мориса Пайлота.
– Разве ты не слышал? Тэдди сказала, что ты теряешь и этот глаз! Тебя ждет слепота…
Мартин заскрипел зубами, отказываясь слышать слово. Слепота. Если бы он не услышал это слово, все продолжалось бы, как прежде.
– Заткнись!
– Мартин…
– Ты хотела вынудить меня повидаться с отцом, а теперь ты вынуждаешь меня принять ложь.
– Ты даже не хочешь слышать меня! Если бы ты повидался с отцом вовремя, это было бы самое лучшее для тебя, но сейчас все это не в счет. Тэдди говорит….
– Я не буду одним из тех калек с белой палочкой и в темных очках, – тщательно выговаривая слова, словно произнося клятву, прорычал Мартин. – Просидеть в темноте всю оставшуюся жизнь. Ты думаешь, я такой? Ты думаешь, я смогу когда-либо жить так? Я – хоккеист, и я не стану слепым, чтоб все провалились!
Он вмазал кулаком в торпеду, разрывая кожаную обшивку своими костяшками. Он орал так громко, что его собственный голос звенел у него в ушах.
Мэй рыдала, и ей никак не удавалось вести машину по прямой. Им сигналили. Сердце Мартина стучало как бешеное. Ему казалось, он сейчас вылетит из автомобиля. Он прикинул, что они шли на шестидесяти, и он стал решать, будет ли удар головой о мостовую много хуже, чем тот, когда ловишь клюшку какого-нибудь игрока весом «две сотни шестьдесят фунтов».
– Тормози.
– Нет, я должна отвезти тебя домой.
– Стать слепым хуже, чем сесть в тюрьму. Я не инвалид.
– Да, я знаю!
Она схватила руль обеими руками, слезы заливали ей лицо. Он увидел это, когда щурился от ярких фонарей на шоссе. Вытянувшись, он коснулся ее щеки.
– Мэй.
– Я не хочу, чтобы ты ослеп, – рыдала она.
– Тормози. – От избытка чувств у него перехватило горло. – Пожалуйста. Мне нужно обнять тебя. Пожалуйста, Мэй. Мне жаль, что я вопил, вот испугал тебя. Я не хотел.
– Мы едем домой, к озеру, – сказал Мартин на следующее утро.
Всю ночь они обнимались, ни на минуту не отпуская друг друга. Мэй потерял счет тому, сколько раз они были близки в ту ночь. Они засыпали, тут же просыпались, и все начиналось сначала, снова и снова. Словно оба боялись тьмы, боялись, что тьма заползет в их сны.
– Лучше Тэдди никого не найти. Мы не можем уехать. Она хочет видеть тебя через неделю, после того, как ты пройдешь курс лечения преднизолоном.
– Я пройду этот курс, – пообещал он. – И вернусь сюда. Но мне нужно озеро.
– Даешь слово? – с сомнением спросила она.
– Да.
Она не знала, верить ли ему или нет. Он отвел взгляд, значит, он мог солгать.
– От меня требуется терпение. Но также мне надо заставить тебя начать лечение как можно скорее. Как мне это удастся делать одновременно?
– Сейчас лето. Рыбная ловля и плавание. Мы едем домой.
– Ладно, – согласилась Мэй, снова уступая ему. – Только если вернемся.
Озеро и горы приветствовали их по возвращении домой, и Мэй знала, что Лак-Верт и есть именно то место, где им следовало находиться. Вода была спокойна и таинственна; она могла смотреть на нее часами, думая, что принесет с собой будущее. Солнце вставало и садилось за горы, а днем в воздухе стояло удивительное марево, диковинный желтый свет, искрящийся влагой и пыльцой, и все это заставляло Мэй верить в чудеса. Все еще будет хорошо, ведь любовь могла излечить все недуги!
Она, Мартин и Кайли плавали каждый день, и Мэй на деялась, что вода Лак-Верта вылечит глаза Мартина. Она отыскала Библию своей свекрови и нашла там историю Иисуса, излечивающего слепого человека. Она снова по весила на стене в гостиной картину Агнес, вышитую крестом. Пока Мартин и Кайли плескались в воде, она любовалась летним светом, и ей хотелось, чтобы лето не кончалось никогда.
Ночью Мартин обнимал ее. Они заключили молчаливый договор и притворялись, будто ничего не случилось. У них была неделя, чтобы проверить, как действовал преднизолон, а затем они возвратятся к Тэдди и обсудят дальнейшее лечение. Она терпеливо слушала, когда Мартин говорил об НХЛ, обсуждал недавние продажи игроков, рассказывал, кто возвращался, а кто уезжал, и рассуждал о перспективах «Медведей» в новом сезоне первенства.
Когда он, лежа на спине, рисовал расстановку игроков в воздухе, хвастался, как он забивал свои лучшие шайбы, выигрывал свои самые трудные игры, она смеялась и поддакивала и даже пыталась мысленно представить себе все, о чем он рассказывал.
Дженни и Рэй пригласили их на барбекю, но Мартин велел Мэй извиниться и отказаться. Она думала, не начнет ли Дженни подозревать что-нибудь, они совсем не виделись все лето.
Но Мэй сочла это правильным; непризнание срабатывало лучше всего тогда, когда все хранилось в секрете, когда страхи оставались невысказанными, когда мир вокруг не знал всего, что происходило. Она доверилась только Тобин, но Тобин была далеко, в Блэк-Холле.
Когда Кайли прибежала сказать Мэй, что Мартин хочет взять ее на рыбалку, ловить старую форель, живущую в большой впадине около острова, ее обдало холодом и непризнание исчезло. Ее муж не мог видеть и в десяти ярдах перед собой; как могла Мэй отпустить дочь на озеро только с ним.
– Я тоже поеду.
Они упаковали завтрак и отправились прежде, чем солнце поднялось над вершиной горы. Мэй любила это время дня. Озеро было цвета голубого сапфира, а воздух был настолько прозрачен, что она различала орлов, кружащихся над ними на огромной высоте. Кайли сидела на носу, разглядывая рыбу в воде под лодкой. Мартин и Мэй сели напротив друг друга – она на корме, он по центру лодки, на веслах.
Она расслабилась и успокоилась, осознав, что Мартину не требовалось зрение, чтобы грести. Он инстинктивно знал, куда плыть. Это было его озеро, и он наизусть знал здесь каждую скалу, каждый изгиб. Он греб спиной, даже не поворачивая головы, не спуская глаз с Мэй.
Интересно, видел ли он ее или все-таки нет. Когда она улыбнулась, его лицо осталось безучастным.
– Плывут ветки, – предупредила Кайли. – Бери чуть левее.
Мартин сильнее налег на левое весло, и они проплыли мимо изогнутого корня старой сосны. Потом появилось оленье семейство, плывущее к острову. Кайли, смеясь, описывала их Мартину:
– Два родителя и два олененка.
– Ты мой олененок, – сказал Мартин.
– Я и Натали.
– Правильно, – согласился он. – Ты и Нэт.
Над рыбьей норой Мартин помог Кайли разобраться с ее удочкой. Она с удовольствием бросала леску в воду, считая, что они, наконец, поймают большую старую форель. Мартин подозвал Мэй. Она никогда не увлекалась рыбалкой, но позволила ему обнять ее и учить, как расправлять леску.
– Тебе нужна приманка, – объяснил он.
– А что едят рыбы? – спросила Мэй.
– Черных мух, правильно?
– Правильно, Кайли. Прапрабабушка только и ждет корма.
Мэй наблюдала за дочерью. Интересно, она все еще слушает голоса рыб, может ли она их слышать. Синий дневник лежал без дела с той ночи, когда видения и голоса прекратились. У Кайли не было никаких новых видений, и странно, но Мэй не хватало их.
Они дрейфовали на озере. Когда солнце поднялось выше, они натянули шляпы на глаза. Мэй уже не волновалась. Ничего не могло случиться. Как гладкая серая скала целиком ушла под воду, так и Мэй нырнула с головой в отрицание и позволила себе думать, что этот летний день будет длиться вечно. Они позавтракали, появилось марево. Воздух стал золотым, заливая Картье светом волшебства и надежды.