— Почтальон, батюшка. Прапорщик Патрикеев. Как всегда.
— И как же он выглядит?
— Ужасно, Петр Сергеич! Под глазами мешки вот такущие, панцирь в нескольких местах помят, и гребень надорван. Поди пьет, подлец, горькую! Но газетки привез все, я проверил.
— Ладно, — говорит генерал. Потирает висок. — Почитаем.
Плухов открывает дверь кабинета. Появление генерала приветствует, звонкой трелью блестящий пузатенький телефон. Плухов подходит к столу. Снимает трубку. Молчит.
— Алло. Алло. Это дача Плухова? — говорит в трубке энергичный голос. — Алло. Кто у телефона? Почему молчите? Алло.
— Плухов, — глухо выдавливает генерал. — Кто говорит?
— Говорит первый наместник Президента Глебов…
— Что? — не понимает генерал. — Какой наместник? Какого Президента?
— Разве вам не сообщили? Час назад из Москвы пришло постановление Президента о смещении Борисова и назначении меня, Глебова Леонида Антоновича первым наместником всего Центрально-Восточного региона.
— Что за бред? Что за ахинею вы порете? — Плухов в недоуменной растерянности смотрит на трубку правительственной связи. — Да кто вы все-таки такой, черт побери?..
На другом конце телефона какое-то время молчат, затем абонент генерала, выдержанным ровным голосом говорит:
— Не к лицу человеку с таким большим жизненным опытом прибегать к подобным приемам — зарывать голову в песок, — в трубке легкое покашливание, — хотя я вас и понимаю… Нелегко на вашем месте воспринять всю эту новую действительность, а тем более найти в ней свое место. Но ведь держать-то себя в руках все равно надо. Согласитесь, Петр Сергеевич.
Генерал слушает. Пощипывает кончик носа.
— И для меня все было не просто, — продолжает звучать доброжелательно трубка, — тоже со своими выкрутасами. Перестройку я поначалу не принял, душа не могла воспринять ее негативы: огульное охаивание и очернение всего нашего, в принципе, славного прошлого, падения многих моральных и нравственных ориентиров, жуткая материально-экономическая поляризация всех слоев населения, разбазаривание национальных природных богатств и утечку мозгов, ужасающий, неконтролируемый рост преступности, ну и всего остального… — в трубке крякают и продолжают — Однако по ходу дел, мне стало ясно, что без демократии со всеми ее минусами и потрясениями нам не обойтись. Ничего лучшего, как говорится, еще не придумано. А когда в августе путчисты попытались повернуть колесо истории вспять, я уже знал, где мое место на баррикадах. И потому ликвидацию нашей партийной гидры под названием КПСС и развал нашего чудо-юдо под названием СССР, воспринял достаточно стойко…
У Плухова начинает подергиваться веко, колет в лопатку, давит воротничок рубашки. Он дергает ее за ворот, отрывая пуговицу.
— …Ну а сейчас, Петр Сергеевич, время-то какое! — бодро звучит трубка. — Для людей нашего с вами круга — просто сказка. Это вам не восьмедисятый год, поспевай только!.. Да при вашем положении, Петр Сергеевич, с вашей головой, энергией, да при нашей поддержке и взаимопомощи — вы еще горы свернете!.. Вон, наш общий знакомый, протеже вашего ведомства — Голицин-Мо-лекула, в этом году не только две Нобелевские премии получил по экономике и правам человка, но и стал первым Главным банкиром всего мирового сотрудничества. Так что к работе, к работе, Петр Сергеевич! Жду вас завтра в десять утра на совещании Акционерного общества ^бывшего министерства Внешэкономторга! Не опаздывайте!..
В трубке раздаются короткие гудки.
Некоторое время Плухов рассеянно смотрит на трубку, опускает ее и, налив в стакан воды из сифона, медленно пьет.
Выпив и поставив стакан на место, генерал принимается ходить по комнате, время от времени постукивая портсигаром по подбородку. Задержавшись около стопки газет, лежащей на столе, но, так к ним и не прикоснувшись, Плухов замечает торчащий из-под газетной стопки уголок конверта. Вытащив конверт и распечатав, он вынимает листок бумаги в линеечку, исписанный прыгучим, напоминающим детский, почерком.
«Дарагой, Петр, Сергеевичь. Спишу саабщить Вам что Ваша супруга Плухова-Буннир, Галина, Грегоривна наченая со вчираш-нега вечира имела, интимные сведания, в розличных частях Вашей квортиры. Пиричисляю. Вспальне с лейтинантами Сычовым, Орловым, Коневым, Мыкыртычанам, Шахуновичом и какимто бу-сурманином весь в парше. Патом с худым как апора змиим бес зотылку. В гастиной с ваеным каминдантом, ево дружками аищо с батюшкай всия Руси имя грех напесать и октриской Вешалкой. Ввашем кобинете с низнакомыми, мне, людми. В прочих комана-тах спрочими. Один из гастей напившись до биспамятства перибил сваим, извяняйте мяня, дядьком весь хрусталь, в буфетя. На кухни устроили драку сострельбой. Там ваша жина атдалась ночаль-нику милиции, какомуто лысаму таксисту каторый набезобразнечял в холодильник и прапорол клыком газовую плету. В уборной запирлась с обнажонными жинихами Вашей, дочири. В прехожей ее паимели прапарщики Патрикеев и Галадэнка. Жина Ваша со всех брола всякими падарками. Всиму этаму ни ведать канца. С увожением. Благажилательница, Маруся».
Генерал, шевеля губами, аккуратно складывает листок и убирает его в карман.
— Это уж совсем какая-то чушь, — произносит он вслух. — Просто ни в дзу-дзу, ни в Красную Армию.
Генерал решается. Берет со стола «Правду». На первой странице видит большую фотографию: на палубе большого, разрезаемого сварщиками на три части, военного корабля сгрудились различного вида монстры. Под фотографией Плухов прочитывает: «Севастополь. Встреча глав СНГ на борту флагмана Черноморского флота — атомного авианосца „Варяг“. Плухов, засунув в нос палец, просматривает передовицу, несколько статей и задерживает взгляд на поздравительной телеграмме, адресованной новому Президенту Всемирного Человеческого Движения доктору Ока и подписанной Премьером Административного совета КНДР Юр Ким Задом. Генерал запускает палец в другую ноздрю и разворачивает газету. Пробега глазами по странице с международной информацией, натыкается на фотографию, сделанную в зале заседаний Совета Безопасности ООН. На фотографии причудливые козявки слушают карлика с параллепипедной головой, вывалившего на трибуну волосатые принадлежности. Из надписи явствует, что идет выступление общеевропейского представителя по поводу… Плухов отбрасывает „Правду“, берет следующую газету. В ней находит почти такие же фотографии и статьи. На последней странице видит снимок, который вызывает в нем нервический смех.
„Счастливая мать… — читает генерал. — В бухарском лепрозории-питомнике… родила… восьмерых…“
Плухов, трясясь всем телом, опускается на пол. Повторяет:
— Ока… Совет Безопасности… СНГ… Счастливая мать… мать… мать… вашу мать…
13
Коля и Волохонский играют в карты. Лицо старшего лейтенанта сосредоточено, тело покачивается. Иногда Волохонский, вытягиваясь, украдкой пытается сверху, сбоку или снизу заглянуть в карты соперника. Коля пресекает эти попытки, прижимая свои карты к груди и свободными лапами отталкивает голову солитера.
— Кончай подглядывать, дядя Лука! Достал! Вот если сейчас победишь, то считаться это не будет.
— Я не найошно, — Волохонский, возвращая тело в прежнее положение, печально вздыхает. — Тут, Коля, ничего нельзя сделать. Так устьеен мой ойганизм. Такая уж у меня конституция. Вот тебя, Коля, пъиеда щедъе наделила язличными удобными пьиспособлениями. Я же гол, как сокол…
— Заливай-заливай, — говорит Коля. — Видел я вчера у магазина, какой у тебя пухленький портмоне… Ты чего мою даму восьмеркой бьешь?
— Она же козыйная, Коля.
— С чего это козырная? Козыри буби, а восьмерка твоя червовая.
— Ко-оля, но ведь козыйи у нас были чейви.
— Мало ли, что когда было! Были черви, а теперь вот буби. Ты глаза-то разуй, дядек длинновяленный! Совсем без очков ослеп? Ну, хорошо. Если хочешь, пусть козыри будут пики.
— Нет! Козыи чейви! — заявляет солитер, возмущенно покачиваясь. — В кайты побеждать надо честно. А ты пьейдоха и шулей. Ты подменил козый!