Он перевел взгляд с одной женщины на другую. Обе внимательно слушали, перед Бардасано лежал электронный планшет для записей. Харахап понял, что они не собираются перебивать его, задавая вопросы, пока он не закончит основной доклад. Это было хорошо. Слишком многие из его облачённых в форму начальников слишком любили демонстрировать остроту своего разума, чтобы держать язык за зубами, пока действительно разбирающиеся в ситуации люди не разжуют им её, используя слова покороче и попонятнее.
— С вашего позволения, я обрисую все три варианта в порядке возрастания их ценности, — предложил Харахап. Анисимова кивнула, и он улыбнулся.
— Спасибо. В таком случае давайте начнём с Джефферса. Прежде всего, Джефферс не слишком хорошо поддерживает оперативную безопасность, — начал Харахап. — На самом деле, я бы не удивился тому, что его организация уже нашпигована местными контрразведчиками. Во время нашего разговора он сказал, что…
— Ну, это хорошенький подарочек, — кисло резюмировал Айварс Терехов, закончив чтение последнего из посланий контр-адмирала Хумало и баронессы Медузы.
— Иначе и не скажешь, — согласился Ван Дорт. Его собственные сообщения были ещё объёмистее, чем у Терехова, и он ещё не закончил их изучать. Оторвавшись от очередного письма, он поморщился.
— Иоахим Альквезар мне говорил, что сразу после взрыва в Неманье Александра Тонкович заявила что-то вроде того, что нам не потребуется серебряная пуля для того, чтобы покончить с Нордбрандт. Однако я начинаю в этом сомневаться.
— Действительно, разве не похоже, что ей черти ворожат? — горько произнёс Терехов.
— Во всяком случае, пока что да. Однако что меня потрясло даже больше, чем её неприятная живучесть, так это несомненная злобность. Вдумайтесь, она уже погубила больше трёх тысяч шестисот человек, по большей части гражданских, одними только своими бомбами!
— Не считая раненых. И полицейских… или даже треклятых пожарников! — прорычал Терехов и Ван Дорт немедленно вскинул взгляд.
Даже такое мягкое ругательство было нехарактерно для Терехова. За те тридцать пять дней, которые он провёл на борту "Гексапумы", Ван Дорт и мантикорский капитан очень сблизились. Терехов вызывал в нём приязнь и восхищение, и Ван Дорт узнал мантикорца достаточно для того, чтобы понять, что такое восклицание в его устах было признаком намного более сильного гнева, чем у кого бы то ни было ещё.
— Она, конечно же, очень сильно отличается от Вестмана, — чуть помедлив произнёс рембрандтец. — И у её сторонников явно намного больше въевшихся обид, чем у него.
— Мягко говоря. — Терехов откинулся в кресле и наклонил голову к Ван Дорту. — Я плохо знаком со Сплитом, — произнёс он, — и боюсь, что обычное досье на эту систему было довольно поверхностно. Тем не менее, у меня создалось такое впечатление, что его экономика и политическая система очень отличаются от монтанских.
— Это так, — заметил Ван Дорт. — Говоря об экономике, монтанские говядина и изделия из кожи стоят приличных денег даже в других системах Скопления, а они ещё и экспортируют их в Лигу. У Монтаны есть и добывающие комплексы в астероидном поясе, также работающие на экспорт, а их импорт не очень велик. Вообще говоря, их промышленность самостоятельно обеспечивает местный рынок потребительских товаров, хотя возможности тяжелой промышленности ограничены. К примеру, они импортируют тяжелые станки и все их космические корабли построены в других системах. И их самодостаточность отчасти объясняется тем, что они готовы пользоваться технологиями, отвечающими их потребностям, но едва ли самыми передовыми.
— Монтана по любым меркам не является богатой планетой, однако она поддерживает небольшой положительный платёжный баланс и на ней по сути практически нет массовой бедности. В Пограничье это редкость и, готовы ли Вестман и его люди это признать или нет, транспортный потенциал РТС является одной из причин, по которым они на это способны.
— Другое отличие Монтаны от Корнати заключается в том, что на ней человеку, который напряженно работает и которому улыбнулась хотя бы небольшая удача, намного легче выбиться из бедности к относительному достатку. Монтанцы делают абсолютный фетиш из полнейшего индивидуализма и на планете всё ещё полно незанятой земли и свободных мест. Их законодательство и общественная система выстроены так, что поощряют частную инициативу использовать имеющиеся возможности, а их более состоятельные граждане настойчиво ищут возможности для вложения капитала.
— Корнати же более обычная для Пограничья планета. У неё нет привлекательного экспортного товара вроде монтанской говядины. Система недостаточно богата, чтобы привлечь импорт из-за пределов Скопления и, хотя их промышленность устойчиво растёт, темпы роста низки. Поскольку у них нет ничего для экспорта, однако они всё ещё должны импортировать критически важные ресурсы — вроде компьютеров, подготовленных инженеров и станков — если хотят создать собственную инфраструктуру, то их торговый баланс… неблагополучен, очень мягко выражаясь. Это усугубляет самую большую проблему в экономике, с которой сталкивается Корнати: нехватку инвестиций. Так как они не могут привлечь их извне, им остаётся только отыскать какой-то способ выкроить достаточные собственные средства хотя бы для развития наиболее важных отраслей, которые способны поднять остальную экономику, так, как это сделали другие системы.
— Тридцать стандартных лет назад, например, Дрезден был куда беднее Сплита. А сейчас Дрезден почти достиг его уровня, и, даже без учёта последствий возможной аннексии, в течение следующих десяти стандартных лет вероятно опередил бы Сплит по валовому системному продукту. И не потому, что Дрезден как система богаче Сплита, на самом деле они заметно беднее. А потому, что дрезденцы смогли начать самоподдерживающееся внутреннее развитие, поощряя предпринимательство и используя в своих интересах любую выпадающую им возможность — в том числе активное сотрудничество с РТС. Олигархи на Корнати, в общем и целом, более настроены сохранять уже имеющееся, чем в рисковать своим состоянием ради инициатив, которые могли бы поддержать экономику в целом. Они не вполне подходят под определение клептократии, и это самое лучшее, что я могу о них сказать.
На лице рембрандтца отразилось его презрение к правящим семействам Сплита и он покачал головой.
— Истина в том, что хотя ситуация на Корнати в реальности совсем не так плоха, как пытается представить агитпроп Нордбрандт, она далека от хорошей. По сути дела, она чертовски скверна. Когда вы были на Шпинделе, вы видели трущобные районы Тимбла? — Терехов кивнул и Ван Дорт махнул рукой. — Ну, жильё в трущобах Тимбла на две или три головы выше того, что доступно в Карловаце. И социальные выплаты на Корнати составляют всего лишь около шестидесяти процентов от покупательной способности аналогичных пособий на Флаксе. Большой проблемы голода нет, поскольку правительство выделяет действительно крупные субсидии на продовольствие для получающих социальную поддержку, но быть бедным на Сплите чертовски маленькое удовольствие.
— Я читал об этом в своих ориентировках, — произнёс Терехов, показывая на заваленный информационными чипами стол, — но не понял, почему это так. Согласно другой имеющейся у меня информации, корнатийцы крайне привержены соблюдению личных прав человека. Как может придерживающаяся подобных взглядов нация оправдать отсутствие адекватной системы социальной поддержки для своих граждан? Я понимаю, что есть разница между правом на то, чтобы государство оставило вас в покое, и тем, чтобы правительство о вас заботилось, однако мне всё равно кажется, что здесь какое-то противоречие.
— Поскольку в некотором смысле так оно и есть, — согласился Ван Дорт. — Как вы и заметили, корнатийская традиция гражданских прав заключается в том, что гражданин имеет право быть свободным от неуместного вмешательства правительства, а не на его опеку. Во времена, когда возникла эта традиция, примерно сто пятьдесят стандартных лет тому назад, экономика была намного менее стратифицирована чем сейчас, средний класс был намного обширнее, а электорат был намного более широко вовлечён в политическую жизнь.