Владимир молчал, больше не приводя никаких доводов. Просто смотрел внимательно, даже, как мне казалось, с легкой усмешкой, прятавшейся в глазах. Он прекрасно понимал, что при всем моем нежелании я тем не менее пойду к Егору Тимофеевичу и буду просить позволения на поездку в Лаишев. Понимал он, наверное, и то, что я сам для себя пока еще не решил, но к чему мысленно – уже! – склонялся: что я сам поеду с ним – ежели удастся уломать урядника. А еще вот какое понимание родилось во мне: хочу, не хочу, но я и дальше буду рядиться в платье оруженосца нашего студента, однажды уже пришедшееся мне впору. Что делать?
Именно этот вопрос словно бы вспыхнул в моей голове. «Вот проклятый титул, как прицепился! – подумал я следом. – А то и делать, господин Чернышевский, что взять бы ваш роман да спалить! Уже шагу без этого чертова названия, прости Господи, ступить нельзя!»
– Будь по-вашему, Владимир Ильич, – хмуро ответствовал я. – Попробую упросить Егора Тимофеевича. Да… – Тут я не удержался и высказался ему насчет Чернышевского и названия его романа.
А затем… затем я снова не удержался, но уже совершенно в другом смысле: внезапно для себя и уж точно совершенно неожиданно для Владимира я Чернышевского – похвалил! А затем и прочитал вслух выписанное мною суждение из романа «Что делать?» насчет того, как умники сами себя за нос выводили куда Макар телят не гонял. Очень уж оно подходило к нашим обстоятельствам.
Молодой Ульянов засмеялся.
– Удивили вы меня, Николай Афанасьевич, сильно удивили. Впрочем, не волнуйтесь. Сами себя выведем – сами же и назад дорогу найдем. Уверяю вас, в этой шахматной игре мы только дебют разыграли. До эндшпиля еще ох как далеко!
Потом я собрался, и пошли мы с Ульяновым к Егору Тимофеевичу. Нет, все-таки никудышный у меня характер. Не зря в отставку я вышел, стыдно сказать, всего лишь подпоручиком – в то время как иные мои бывшие однополчане давным-давно ходят в полковниках и генералах.
До пятистенки, в которой наш урядник жил и вел свое, если так можно выразиться, полицейское делопроизводство, было минут пятнадцать ходу.
Встретил нас Никифоров не просто хмуро – к этому-то не привыкать, Егор Тимофеевич вообще отличался тяжелым характером, – а так, словно бы и разговаривать с нами стоило ему невероятного труда. Обращался он исключительно ко мне – Владимир, стоявший в полушаге от меня, не существовал для него вовсе. Впрочем, «обращался» – это, право, преувеличение. Урядник и в мою сторону старался не смотреть. Просто меня Никифоров все-таки поприветствовал, а присутствие Владимира проигнорировал. Ну да, поздоровался, чуть привстав или всего только вид такой сделав, – и тут же уткнулся в какие-то бумаги, разложенные на столе, за которым он сидел. Стол этот можно было бы назвать и письменным, если иметь в виду службу, которую он служил, а на самом деле был то обыкновенный чайный стол, покрытый черной коленкоровой тканью.
Словом, я стоял дурак дураком, не зная, как заговорить. Оглянулся несколько раз на Владимира, но Ульянов, заложив руки за спину, разглядывал беленый, с немногими трещинами потолок и даже, как мне показалось, что-то беззвучно насвистывал. Так прошло минуты три, если не больше. Владимир считал трещины в потолке, вытянув губы трубочкой, Никифоров считал какие-то цифры, перебирая свои бумаги и демонстрируя нам при этом небольшую плешь, а я, полагая, что ничего хорошего из нашего прихода сюда не получится, смотрел то на одного, то на другого и никак не мог начать разговор, из-за которого мы здесь объявились.
Не знаю, долго бы еще я стоял так, но урядник сам нарушил молчание, с неожиданной злостью скомкав лежавший перед ним верхний лист бумаги.
– Вот что, господа уважаемые! – рявкнул он. – Попрошу вас впредь не являться непрошеными и незваными! И еще попрошу – поменьше болтать пустых слов!
Если бы за моей спиной стояла скамья, я бы так на нее и упал. Но скамьи не было, от стульев меня отделяло изрядное расстояние, на пол я даже в растерянном состоянии усаживаться не хотел, а потому вскипел немедленно, хотя и не понял, что стряслось с нашим урядником.
– Что это вы, господин Никифоров, в таком тоне со мною говорите? – гневно вопросил я. – И с чего это вдруг вы, Егор Тимофеевич, обвиняете меня в болтовне? Боюсь, вы забыли, господин полицейский урядник, что имеете честь разговаривать с офицером! И что это за хамская, простите, привычка сидеть, развалясь, заставляя посетителя стоять перед вами, как рекрута на плацу?!
Поскольку я никогда не позволял себе повышать на урядника голос (и то сказать – до сих пор не за что было), Егор Тимофеевич от моей атаки оторопел.
Лицо его по обыкновению обрело свекольный оттенок. Маленькая же моя хитрость – я ни словом не упомянул стоявшего позади Владимира и обставил дело так, будто пришел к уряднику сам по себе, – никакого действия на него не произвела.
Мы еще обменялись несколькими не самыми политесными фразами, говоря по-прежнему на повышенных тонах, и только после этого Никифоров заговорил почти обыкновенным своим голосом.
– Ладно, – сказал он. – Что-то я и правда нынче не в духе… Садитесь, господа. Дел у меня сегодня еще много, так что вы уж не обессудьте.
Мы с Владимиром сели на предложенные стулья, и я сказал:
– Егор Тимофеевич, есть у нас с господином Ульяновым надобность съездить в Лаишев. Ну, ято, понятное дело, вольная птица, мне за разрешениями обращаться не к кому и незачем, а вот спутник мой без вашего соизволения никак не может ехать. Так вы уж, будьте добры, дайте ему согласие. Я так понимаю – пустая формальность. – При этом я дружески улыбнулся уряднику, надеясь, что, поворчав немного для порядка, он махнет рукой.
Не тут-то было. Лицо Никифорова снова обрело бурачный оттенок, я уж решил, что он опять закричит, как окаянный. Руки его, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Однако урядник сдержался и сказал голосом казенным, сухим:
– Никак не могу позволить этого. Не положено.
– Да как же, господин урядник? – принялся я его убеждать. – Ну ведь не преступник же закоренелый ваш подопечный! Подумаешь – надзор. Вот и надзирайте.
А я, коли хотите, возьму на себя ответственность за его поведение.
Была некоторая неловкость в том, что мы с Егором Тимофеевичем говорили о молодом человеке как об отсутствующем. Но Владимир воспринимал происходящее вполне спокойно, даже с некоторым безмятежным юмором. Улучив паузу, он вмешался в разговор так, словно речь шла не о нем:
– Ваш подопечный готов дать слово об исключительно примерном поведении за пределами Кокушкина. Он даже постарается сделать так, чтобы его не узнали.
Никифоров не разгневался. Он по-прежнему смотрел на меня, хотя отвечал, скорее, Владимиру:
– К сожалению, Николай Афанасьевич, я получил строжайшее указание станового пристава никоим образом не допускать никаких поблажек вашему молодому другу. – В голосе его появилась странная интонация, будто он хотел сказать нам что-то сверх говоримого, но не решался.
Смысл услышанного я уловил не сразу – в отличие от Владимира. Молодой Ульянов сразу посерьезнел и спросил:
– Прикажете понять это так, что ваше начальство всерьез озабочено моим участием в расследовании кокушкинских убийств?
Тут Никифоров впервые повернулся к нему и ответствовал:
– Именно так, господин Ульянов. Вы правильно меня поняли. Не далее как вчера я получил письмо, в котором мне строго выговорено за то, что я позволяю вмешиваться в действия уездной полиции лицам, не облеченным соответствующими правами. Стало быть, вам, господа. Вам.
– Но это же гиль какая-то! – Моему возмущению не было предела. – Советы господина Ульянова, во-первых, помогли вам обнаружить тело второй жертвы, а во-вторых – удержали от ошибочного обвинения невинного человека!
– Минутку, господин Ильин, – сказал Владимир. – Я так понимаю, что вы письменное предписание получили вчера?
– Точно так, господин Ульянов, – сказал Егор Тимофеевич. – Вчера днем, специальным курьером. В получении собственноручно расписался. И теперь принял к исполнению. А вы хотите, чтобы мое начальство узнало еще и про самовольные отлучки поднадзорного, и не просто про отлучки, а про то, что я их не только не пресекаю, но еще и споспешествую им…