В Вене, куда мы вернулись в понедельник, я получила жильё в его дворце на бульваре Ринг! Замечательный дом, однако, сам Иги занимал только первый этаж, там же находилась и его контора. Я поселилась на втором этаже у генеральской вдовы, мужа которой он когда-то знавал и которой почти полностью сократил арендную плату с тем, чтобы та предоставила в моё распоряжение прекрасную огромную комнату, выходящую окнами на Ринг! У Ксандля я имела целую квартиру, однако комната от Иги была роскошнее! Он велел перенести ко мне из своих апартаментов множество красивых ковров, бронзовые статуи, изящные безделушки, старинное оружие и коллекцию фарфоровых изделий вместе с застеклённым шкафом.
Я жила как принцесса, но Иги редко поднимался ко мне наверх, преимущественно я сама по вечерам спускалась к нему. В восемь часов он имел обыкновение принимать ванну и больше всего любил, чтобы я купалась вместе с ним! Ванная комната была просторной и целиком выполнена из мрамора, собственно ванна представляла собой небольшой бассейн, встроенный в пол, две маленькие бронзовые фигуры помогали сойти в него. Чаще всего Иги встречал меня в полосатом, турецком халате, целовал руку и потом очень медленно раздевал, порой это могло длиться три четверти часа. Он целую вечность целовал и вылизывал каждый участок моего тела. Процедура раздевания доставляла ему величайшее удовольствие. Медленно освободив меня от бесчисленных застёжек, крючочков и петель, он иногда принимался играть своим толстым, широким языком на моей надушенной мандолине, прямо в «погреб» он заходил ко мне редко. Ему также нравилось, когда я лизала его, вот только это нередко превращалось в сплошное мучение, поскольку требовалось очень много времени, чтобы довести его до оргазма, и у меня часто сводило судорогой язык. У каждого еврея, которому сделано обрезание, головка члена постоянно обнажена и потому гораздо менее чувствительна, чем у христианина. Однако мне полезно было найти подход и к такому жёлудю, а с Иги я этому научилась. И ещё одним положительным качеством обладал Иги. Всякий раз, когда я бывала с ним вместе, он дарил мне деньги, даже таксу себе определённую выработал. За щекотание головки члена или за сдрачивание я получала большую и блестящую серебряную монету в пять крон, а за лизание – двадцать крон. Во время купания он любил предаваться игре в вопросы и ответы, которую сам придумал и с помощью которой он возбуждал в нас обоих эротическое вдохновение.
Он:
– Так, чем же мы займёмся сейчас?
Я:
– Не знаю!
Он:
– Нет, знаешь!
Я:
– Будут сняты юбка и шта... нет, мне стыдно...
Он:
– И штаны тоже! Что мы тогда увидим?
Я:
– Не скажу!
Он:
– Тогда я тебе сам скажу! Мы увидим маленькую сладкую дырочку!
Я:
– Нет, мне лучше уйти, убежать отсюда!
Он:
– Что за глупости ты придумала! Затем девочка пойдёт ко мне в ванну! Кто же там уже поджидает девочку?
Я:
– Член!
Он:
– Да, правильно, член! Большой! Толстый! Тугой! Член, член, член!
Я:
– И потом он войдёт в маленькую узкую щелочку! Но не сделает больно! Щелочка такая узенькая!
Потом он первым заходил в воду, плескался и булькал точно морж, хватал меня, когда я тоже начинала спускаться, и втаскивал меня в воду, так что только брызги летели во все стороны, заливая пол. Он аплодировал мне, ласково гладил, а затем надавливал, будто собираясь делать мне массаж. После этого усаживал меня на дно ванны между своих разведённых ног, так что густые волосы на его груди щекотали мне спину. Сжимал и сдавливал мои титьки, захватывая их то через моё плечо, то из-под мышек, сжимал мою попу могучими ляжками, и я поясницей чувствовала его стражника, уже в напряжённом ожидании стоящего на посту! При этом он без умолку болтал всякий вздор:
– Единственная моя... если бы тебя не было у меня... боже, какая беленькая и сладкая... а попочка... так, где же там наша малышка, сладенькая... боже мой, какой животик...
Как правило, потом он привлекал меня под водою к себе на член и вставлял мне его снизу и сзади, отчего вода смешно булькала, хлюпала и плескала.
Я долго сохраняла верность Иги, меня, надо признать, утомило венгерское путешествие, кроме того я не хотела портить с ним отношения. Но один раз я была уже на волосок от этого, и всё из-за идиотских «фотографий обнажённой натуры», как выражался Иги! Ведь мой Иги, кроме всего прочего, увлекался фотографированием, забавы ради, однако делал весьма неплохие снимки. И когда я однажды зашла в ванную комнату, там, на трёх тонких ножках, уже стоял массивный ящик с камерой, а Иги вставлял в него пластинку! Естественно в ванной уже находился и широкий диван, на котором сегодня лежал пёстрый японский платок, вышитый птицами!
На сей раз Иги в виде исключения раздел меня быстро, и я должна была лечь на диван, повернувшись попой к нему и опираясь на одну руку! Причём попой, живописно, как у наложницы из гарема, выставленной вперёд, к фотокамере!
Иги целую вечность возился у аппарата, и один раз, поскользнувшись, чуть не свалился на пол вместе со всем хозяйством. Наконец, первый снимок был готов. И мы оба раскашлялись, таким едким запахом заполнила ванную комнату вспышка магния. Потом ещё одна фотография, я стояла перед объективом камеры в чём мать родила и держала на плече итальянский кувшинчик. И в завершение я должна была лечь на софу, свесить через край ноги и как можно шире раздвинуть ляжки, а Иги, запинаясь, пробормотал:
– Дитя, сделай мне одолжение, мне хочется иметь фотографию сладкой малышки, я просто обязан её сделать! Клянусь тебе, что ни один посторонний человек не увидит пластинку, только ты да я.
Итак, под занавес я сделала ему одолжение. Когда-то, ещё совсем молоденькой девочкой, меня, помнится, уже щёлкали в таком виде. Иги, член которого становился с каждой минутой всё крепче и больше, пододвинул аппарат почти вплотную, уткнув его чуть ли не в самую плюшку, и когда, наконец, щёлкнул, то оступился, заскользил и, в конце концов, рухнул на меня вместе с ящиком, так что я ощутила лоном объектив камеры как член, только очень холодный. Однако снимки получились хорошие, только вот последняя фотография вышла уж больно смешной! Моя голова и титьки выглядели на ней совершенно миниатюрными, потому что аппарат был установлен в идиотском ракурсе, затем шло громадное белое пятно, так запечатлел дагерротип мои ляжки, а в самом центре его – большая, чёрная как смоль отверстая вагина! Но именно эта фотография больше всего понравилась Иги, и он дал мне отпечатки всех снимков, которые я заперла в ящик туалетного столика!
Между тем дела в моём кафе шли бойко, я каждый день выкраивала часок, чтобы сходить туда и взглянуть. Шинок был всегда до отказа набит посетителями, и через несколько дней, как раз к моему дню рождения, должно было состояться открытие «Артистического рая». Встретив меня теперь, Штеффи сказала, что один актёр Бург-театра ужасно интересуется мною, и непременно хотел бы увидеть, по крайней мере, моё изображение. К несчастью у меня при себе оказались фотографии, на которых я была снята обнажённой. Штеффи, просмотрев их, пришла в восторг, и не захотела больше выпускать снимки из своих рук, она-де обязательно должна показать их тому актёру, такое тело увидишь не каждый день! И я, глупая курица, в конце концов, отдала ей снимки под её честное-пречестное слово, что уже на следующий день она непременно вернёт их мне. И – иногда человеку просто катастрофически не везёт – в тот же вечер Иги, против своего обыкновения, поднялся ко мне наверх, немножко поплакался и неожиданно спросил:
– Послушай, ты сохранила те фотографии? Они в ящике стола, да? Знаешь что, дай мне их, пожалуйста, иногда в голову приходят совсем неожиданные мысли!
Я на мгновение побледнела как мел, представив себе, как Иги открывает ящик стола, который, разумеется, был пуст, и, запинаясь, пролепетала:
– О господи, милый Иги, я их куда-то переложила и теперь не могу вспомнить... Я их ещё вчера искала, эти снимки, но они пропали точно по волшебству...