Засыпая, я очень долго размышляла о шикарной Ресль. Оказывается, наряду с молодым вином можно вполне угощать и ещё кое-чем, и при этом исключительно хорошо себя чувствовать. Ресль наверняка, как и я, происходила из среды незаметных маленьких людей, а сегодня стала солидной и богатой хозяйкой «плодов виноградной лозы», в числе клиентов которой находилось много благородных персон. Если действуешь умело, никто не посмеет назвать тебя «проституткой». Она понимала толк в бражном гешефте и была не лишена юмора, а с такими задатками ты уже кое-что из себя представляешь. Я испытывала к Ресль уважение, и сама охотно обзавелась бы когда-нибудь винным ресторанчиком.
На следующий день после этого богатого впечатлениями участия в винной пирушке, однако, я чувствовала себя несколько разбитой и утомлённой. Ксандль и его товарищи действительно хорошо разбирались в подобных вещах и слишком основательно подходили делу. К счастью сегодня было чудесное воскресенье. Я до двенадцати провалялась в постели и всласть побездельничала. Я мысленно перебирала картины минувшей ночи и, вспоминая некоторые из них, часто не могла удержаться от смеха и особенно часто думала о шикарной Ресль. Я наметила себе когда-нибудь в одиночку навестить Ресль, чтобы поближе сойтись с ней и кое о чём порасспросить её, поскольку она наверняка отменно разбирается во многом таком, чего даже я до сих пор не знаю. У меня, конечно, накопился уже довольно приличный опыт общения с мужчинами, но хозяйка «плодов виноградной лозы», похоже, особенно хорошо находила общий язык с господами зрелого возраста. Они, наверняка, с радостью предаются маленьким слабостям, во вкусе которых начинаешь разбираться только с годами, а именно с солидными мужчинами преклонных лет предпочтительнее всего иметь дело, поскольку у них больше денег, чем у молодых, и они к тому же медлительны. И рады, если им встречается шикарная женщина, которая наделена отменной бонбоньеркой и которая не заставляет себя долго упрашивать.
В двенадцать часов раздался звонок и вошёл Ксандль, немыслимо разодетый и в великолепном расположении духа, его цилиндр сиял точно солнце.
– Сервус, сердечко моё! Ну, как же безупречно здорово было вчера! Что скажешь? У тебя ещё немножко саднит, да? Не переживай, такое может даже с девственницей случиться!
И он, посмеиваясь, присел на край постели, запустил руку под стёганое одеяло и ласково потрепал меня по колену. Потом легонько ущипнул за ляжку, щекоча всё выше и выше, и сказал, что хотел бы только немного «поиграть на рояле». Однако я изобразила стыдливость и оставила свой «рояль» закрытым. Ксандль состроил уморительно серьёзную физиономию:
– В таком случае, Пеперль, мы больше не станем возвращаться к событиям вчерашнего дня. Ты была потрясающа. Ведь один раз не в счёт, однако, я не могу допустить, чтобы обо мне говорили, будто богатый Ферингер одалживал свою любовницу точно какой-то кнут. Ты мне очень нравишься и я полагаю, что, в общем и целом, конечно, по-настоящему не уступал тебя никому, и если я хоть один раз застукаю тебя с Тони или с кем-то другим, то между нами всё будет кончено и дело закрыто. Чтобы ты знала!
Я, естественно, поспешила тут же броситься на шею своему ревнивому Ксандлю и принести ему тысячу клятв, что я не смотрю ни на кого другого, что его мне совершенно достаточно и я отдаю себе полный отчёт в том, что от него получаю. Это его, кажется, страшно обрадовало.
– Ах да, лапушка, чуть не забыл! Маленькое напоминание о вчерашнем, потому что ты держалась просто великолепно! Из чувства благодарности!
С этими словами он извлёк из кармана футляр, внутри которого лежала чудесная золотая цепочка тонкой работы, а к ней медальон – небольшая круглая пластинка из золота, усыпанная рубинами. На лицевой стороне её были выгравированы имена Ксандля, Лехнера, Бирнекера и Вамбахера, а на тыльной было написано: «В память о задорном молодом вине. Союз: „Всегда как сталь крепки“.
Я с громким хохотом повалилась на подушки, потому что название и вправду было подобрано замечательно. Ксандль объяснил мне, что я являюсь отныне действительным членом застольной компании и могу рассчитывать на любого из них в отдельности, если у меня когда-нибудь возникнут трудности или что-нибудь не заладится. Потом он взялся собственноручно повесить мне на шею цепочку. Рубины чудесным образом гармонировали с моей белой кожей. Я встала в постели на колени спиной к нему, и Ксандль стал надевать мне на шею это ювелирное украшение.
Я была в кружевной сорочке с широким вырезом, Ксандль глубоко заглянул в него и чертыхнулся, потому что застёжка никак не хотела закрываться. Пальцы у него сильно задрожали, поскольку плавные очертания моих прелестей в это утро, несмотря на чрезмерное напряжение вчерашнего дня, были особенно свежи и красивы. Едва справившись, наконец, с застёжкой, он точно дикий вепрь набросился на меня, с причмокиванием поцеловал в затылок и с такой силой сдавил мои соблазнительные титьки, что я чуть не взвыла от боли. Он предпочёл бы сейчас же забраться ко мне в постель прямо в сюртуке и в лакированных туфлях, чтобы исполнить торжественный воскресный номер.
– Нет, Ксандль, а если Лени войдёт!
– Ну, ничего страшного не случится, она, поди, знает, как это делается!
Однако мне совсем не хотелось этого, Лени была довольно бесцеремонным созданием, а в глазах прислуги следует сохранять респектабельность.
– Погоди, один момент, Ксандль, я не дам тебе пропасть! Выпусти меня на секундочку, я покажу тебе кое-что, не менее упоительное.
Ксандль, тяжело дыша, встал перед кроватью, просто сгорая от нетерпения. Я выскользнула из-под одеяла и удобно уселась на край постели. Колени я сжала, а он встал вплотную ко мне, широко расставив ноги, и защемил их своими огромными ляжками. И в то время как Ксандль очень медленно развязывал две широких голубых ленты, которые держали мою сорочку, я медленно, очень медленно, и с наслаждением расстёгивала пуговицу за пуговицей красиво набухшую ширинку его брюк. Когда всё было отворено, я сначала сунула мизинец в его казарму и пощекотала волосы. Он бормотал и причмокивал, и когда я, наконец, извлекла теперь его инструмент наружу, тот стоял, как никогда. Ксандль заметил:
– Точно колокольня святого Стефана.
Да, с той только разницей, что эту колокольню святого Стефана венчал ярко-красный купол, почти такой же красивый как мои рубины. Теперь Ксандль оттянул в сторону одну из моих грудей, а я – другую, освободив для нетерпеливого друга прекрасное, белое и мягкое пространство, и Ксандль вставил свой горячий помазок между грудями. Гладкой кожей я ощутила воистину вдохновенную пульсацию его наполненных артерий, и неугомонный хвост, несмотря на ограничение простора, похоже, чувствовал себя тоже весьма уютно. Незанятой рукой я нежно-нежно щекотала ему мошонку, а он свободной рукой прижал мою голову к своему животу. Это причиняло некоторые неудобства, поскольку сегодня Ксандль украсил жилет массивной и увесистой цепью для часов с уймой всяческих брелоков. Но в этом всё же имелась и положительная сторона, потому что когда теперь мой коптильщик начал с наслаждением осуществлять медленные толчки, его хвост, точно дразня, всё время очень мило выпрыгивал снизу между моих титек прямо мне в лицо. Я тоже не была дурой и всякий раз, когда навстречу мне выдвигался разгорячённый, с расщелинкой жёлудь, замечательно облизывала его широким, влажным языком, что, однако, нисколько не остужало его азартного пыла. Однако благодаря моему усердному облизыванию и отдельным «приветственным каплям», выделявшимся у Ксандля, в моей долине между грудей стало очень скользко, и процесс обтачивания, следовательно, протекал всё лучше и лучше. Ксандль не торопил события. Он обнимал меня за плечи, прижимал грудь и бессвязно постанывал:
– Вот... так... вот так... прекрасно... ты ведьма, только со... блазни... тельная... не позволяешь себе... бездельничать... не позволяешь... не позволяешь... нет... нет... нет!
Внезапно в лицо мне ударило такое огромное количество спермы, что на мгновение я совершенно утратила способность что-нибудь видеть, поскольку просто не могла открыть глаза. В том не было бы большой беды, но скипетр Ксандля был таким длинным, что, когда он инстинктивно подался назад, несколько благодатных капель упали на его сидевшую в обтяжку жилетку. Он стёр их дорогим одеколоном, теперь всегда стоящим у меня на ночном столике, потом взял ватку, намочил её тем же одеколоном и промыл мою тёрочку, которая тоже уже увлажнилась. Он проделывал это с особым удовольствием и очень изящно. Я покойно откинулась в постели на спину и закрыла глаза. Пальцы Ксандля были похожи на тугие колбаски, но при оказании такого рода дружеских услуг он проявлял исключительную ловкость и нежность, как лучшая акушерка. Если он слишком обильно смачивал мою дырочку едким одеколоном, и я немного ворчала, Ксандль одним единственным движением языка удалял излишки.