V. КАМЕННЫЕ ДЖУНГЛИ
В городе жизнь вновь обрела свой привычный ритм. Руслан с неохотой вновь пошел в садик, я с утра уезжала в зоопарк, а Ева оставалась в квартире одна.
Она выросла совершенно незаметно, и была теперь ростом со среднюю овчарку, только еще очень длинноногая. Я невольно сравнивала Еву с ее родителями — волком и волчицей, по-прежнему жившим в зоопарке. По окрасу Ева скорее была похожа на своего отца — очень красивая пушистая ее шерсть была с золотистым оттенком, по спине тянулся широкий темный ремень, и лишь на ушах и щеках шерсть была рыжеватой. Светлые бровки над глазами придавали Еве доверчивое и немного удивленное выражение. У Евы сменились зубы, и растущие клыки поражали своей белизной и размерами. В пасти у Евы были настоящие ножи. Хорошо, что никто, кроме меня, не видел этих клыков: это был бы лишний повод для страха и паники.
Самым трудным для меня оказалось приучить Еву к наморднику. Если с ошейником и поводком она примирилась почти сразу, то вытерпеть намордник было поначалу выше ее сил. Намордник был для Евы то же самое, что и тесная клетка. И из него надо было во что бы то ни стало вырваться. Но водить без намордника по улице волка — такого я не могла даже и представить. Уже давно в Еве все узнавали волка, а не овчарку. И если у парней и пацанов появление Евы на улице вызывало восторг, уважение и зависть, то у подавляющего большинства людей — только безотчетный страх и злобу.
Не сразу, но все же Ева смирилась и с намордником. Я видела, как она безоговорочно верит мне, и только благоговейное уважение ко мне наконец смирило ее. Но никто, кроме меня и помышлять не мог о том, чтобы надеть намордник на Еву.
Чем больше и сильнее становилась Ева, тем пристальнее и внимательнее следила я за отношениями волчицы и моего сына. В глубине души упрямо росло беспокойство, постоянно подогреваемое речами окружающих. Все вокруг, даже мои лучшие друзья, считали, что я играю с огнем — рискуя здоровьем и даже жизнью Руслана. Я постоянно, пристально, до болезненной подозрительности, до собственного изнеможения следила за Евой, за ее отношениями с Русланом. Я очень устала. Я находилась в постоянном нервном напряжении. Если бы я заметила со стороны Евы хоть малейший намек на агрессию, я, конечно же, рассталась бы с волчицей, как бы сильно я не любила ее. Но Ева относилась к Руслану с таким обожанием, с такой нежностью, что слезы навертывались мне на глаза. Из друга по играм Ева превращалась в няньку: теперь она ощущала себя значительно старше и сильнее Руслана, и потому все пыталась его опекать. Она по-прежнему весело играла с мальчиком, но в то же время смотрела на него, как на несмышленыша. Если он падал, то Ева старалась успокоить его, умывала ему лицо горячим языком, толкала носом, стараясь приподнять.
К счастью, место, где мы жили, можно назвать окраиной города. Сразу за крайними домами новых кварталов начиналась пойма реки Казанки — безлюдное и заросшее кустарником поле. Лишь зимой берега реки оглашались голосами многочисленных лыжников, а летом, осенью и весной здесь было совершенно пустынно, если не считать любителей долгих прогулок с собакой.
Я старалась гулять с Евой только рано утром или поздно вечером, когда собачников было немного. И сейчас, как и в детстве, Ева затевала охоту. С ней просто невозможно было гулять, как с собакой: кидать палки, просто смотреть на нее, бегущую рядом. Ева тоже была рядом, но — словно бы и не была. Она бесшумно исчезала и встречала меня в самом неожиданном месте. Никогда нельзя было угадать, откуда сейчас появится Ева. Поступь ее была совершенно неслышна, ни одна веточка не хрустела под ее лапами. Стоило мне позвать ее, и она тут же появлялась, неслышная и призрачная, как тень.
Все было бы хорошо, если бы не редкие, но неизбежные встречи с гуляющими собаками. Ева, несмотря на свой внушительный рост, все еще была просто подростком (ведь волки созревают гораздо медленнее собак) и продолжала относиться к каждой собаке с прежним подобострастием и уважением. История со старой овчаркой лишь научила ее осторожности, но отнюдь не убавила ее доброты и восторженности. Однако почти любой собаке Ева теперь казалась сильным и опасным зверем. Никто не хотел признавать в ней соплеменницу. Завидев еще издали ее характерную крадущуюся походку, собаки бросались прочь с истерическим визгом, заливались лаем. Если собак было несколько, то они мгновенно забывали свои собственные размолвки и распри и дружно объединялись против волчицы. В стае они ощущали себя сильными и смелыми, их подогревал азарт и инстинктивная ненависть к волку, живущая в глубине каждой собаки. Несколько собак, если они были крупными, были опасны. И я делала все, чтобы избежать подобных встреч. Но случалось и так, что Ева бесшумно появлялась из-за кустов прямо перед какой-нибудь колли или овчаркой. И эта собака от страха мочилась.
Все это не могло не вызывать неприязни со стороны хозяев собак. Кому же приятно, если твой заслуженно сильный и смелый пес трепещет перед волчонком! Собачники — это особый народ. Они много общаются между собой, встречаясь на собачьих площадках и в местах выгула чуть ли не ежедневно. И поэтому скоро многие на квартале уже знали, что в таком-то доме, на такой-то улице живет волк, настоящий волк.
И если на берегу реки Ева была веселой и игривой, то в самом городе, в неуютных каменных джунглях она всегда ощущала себя затравленным зверем. Походка ее менялась; поджав хвост, опустив лобастую голову, пригнувшись к земле, — плелась она за мной, оглядываясь вокруг настороженно и затравленно. Громады домов давили на нее, машины, их гудки, запах выхлопных газов — вызывали у Евы ненависть и ужас. Она ни за что не хотела привыкать к ним. И только оказавшись в спасительной тишине собственного дома, Ева успокаивалась и расслаблялась.
Соседи по подъезду косились на меня с подозрением и неприязнью. Они готовы были, наверное, простить мне десяток собак и кошек сразу, но только не одного волка.
Я потихоньку начинала приходить в отчаяние. Я уже не могла представить своей жизни без Евы. Что настанет вечер, я сяду в кресло перед телевизором, а Ева не подойдет и не положит свою тяжелую голову ко мне на колени. И когда я начну почесывать у волчицы за ухом, она не будет глядеть на меня добрыми и умными глазами, похожими на прозрачный янтарь… Ева не умела лаять и не умела вилять хвостом. Но у нее был свой язык, который я научилась понимать. Ева умела скулить, тявкать, кряхтеть и нежно рычать. Всегда, если я особенно долго задерживалась, Ева встречала меня радостным утробным рыком.