За месяцы, проведенные в Москве, Безбородко отяжелел, погрузнел. Опускаясь в предложенное хозяином кресло, оперся на подлокотники, поморщился слегка:
— Рад очень, что застал вас. Завтра уезжаю,
— В Петербург?
— Зовут. Кончилось мое изгнание.
— Вы, кажется, и нерадостны?
— Чему? Все как шло вкривь да вкось — так и идет. Будет — хуже.
— Отчего же едете?
— А что я — здесь? Чиновник без места.
— Александр Андреевич!
— Нет, в самом деле. Статс-секретарем я, конечно, не родился, но теперь как-то иначе себя не мыслю.
— Что же, порадоваться за вас только остается.
— А, не спешите. Все дурно. Нынче легче тем, у кого голова приставлена, чтоб в ухо влетало, изо рта вылетало, как пустой котел. Думать — горько.
— Вы, Александр Андреевич, строги к себе, да и к России тоже. Многое, наверное, лучшим быть могло, так ведь раньше живали и хуже.
— Нет, Александр Романович. Ныне дошли до крайности. Государыня всех монархов призывает к походу против цареубийц французских, а сами-то мы не идем и не пойдем никогда, ибо денег нет. Больше того скажу: бунт этот нам на руку, не будь его, австрийцы, турки либо шведы, ныне французскими делами занятые, наши границы бы тревожили. Что у нас есть? Войско только, да и то держится лишь на нижних чинов послушании, а более — ничего.
— Да полноте! — усмехнулся Воронцов, потянувшись в кресле и потрогав, не открывая, табакерку.
— Много хуже все, чем говорю вам. Я ведь не из усадьбы в Херсонской губернии или квартирки на Васильевском о государственных делах сужу. В грехах тех и моя лепта. С оказией этой, отставкой от дел, думалось поневоле много. Знаете, позавидовать можно англичанам: покуда лорд Норт кабинет возглавляет, Фокс, в парламенте на скамейке в первом ряду посиживая, примечает, что не так, можно ли хитрее придумать. А стал Фокс премьером — глядишь, уже Питт просчеты его считает да приглядывает. Здесь же — на раздумья ни часа, крутись, успевай. Сколь комбинаций довершали потому лишь, что начали, выйти нельзя из игры, хоть видишь, не у тебя на руках козыри. Тут бы и постоять в стороне от стола, приглядеться к мастям…
— Так вы, Александр Андреевич, часом, не конституционалистом стали?
Бозбородко, растянув улыбочкой губы и бровь приподняв, словно чихнуть собрался, уставился на Воронцова, потом пустил поперек лба жирную складочку — и расхохотался:
— Не-е-ет, увольте! У нас нет конституционалистов и быть не может. Вот даже вы с Семеном Романовичем, на что англофилы, а все одно в парламент сесть не торопитесь. Разве что Радищев ваш, что все вольность американскую воспевал, так ведь он далеко…
Ожегшись о холодную улыбку Александра Романовича, статс-секретарь ощутил вдруг странное, неудержимое желание — подобрать ноги, выпрямиться в кресле и едва сдержал себя. Перед ним сидел в. эту минуту не опальный графчик, каковых на Руси государи, любя, жаловали, а не любя, в шуты определяли, а то и на плаху, — вельможа, владелец земель, свободы, собственной души.
— Право, Александр Романович, горестен смех мой. Орлову шутить легко, что правды ныне днем с огнем не сыщешь, за ним Чесма. Александру Павловичу с приятелями своими тоже пошучивать можно, настанет еще их пора. А я вот не думать не могу, что, дурно ли, хорошо вышло, моя в том заслуга и вина.
— И далее выходить будет.
— Кто знает…
Слова эти Безбородко уронил как бы случайно, взгляд скосив в сторону, но Воронцов понял сразу: за этим приезжал. Императрица больна, видно, у статс-секретаря опального есть на сей счет вести, и теперь он затевает свою партию — или знает уже завещание? Знает, приискивает, на кого опереться?
Воронцов поднял на гостя глаза. Озорно подумалось: вот взять и спросить напрямик, и тут ожгло догадкой: да вот же кто ему нужен, Ростопчин. Уверенно, не сомневаясь более, сказал:
— Кстати, Александр Андреевич, окажите услугу. Вам по пути, да и не без приятства будет, так навестите Федора Васильевича. А я письмо для него приготовлю. Окажете любезность?
— С превеликим удовольствием, — выдохнул, размякая на кресле, Безбородко.
К «большому двору», кочевавшему меж Петербургом и Петергофом, Ростопчин оказался вхож, женившись на племяннице фрейлины императрицы Протасовой. С «малым» гатчинским свел знакомство сам, подарив как-то Павлу привезенных из Берлина редких, с заводом, оловянных солдатиков. Под марш накручиваемой вестовым шарманки гренадеры Фридриха Великого маршировали по столу, стреляли пушки. Наследник престола с трудом оторвал от зрелища потемневшие, влажные чуть глаза;
— Благодарю вас, Федор Васильевич. Понимаю, расстаться с этой вещью было для вас нелегко.
Ростопчин только склонил голову в ответ. Играть словами про удовольствие его высочества, что дороже всех благ, он не стал: много ли цены подарку, коли он самому дарящему не дорог? И Павел это запомнил.
Но время шло, а чудес не случалось. Приходиться родственником по жене государыниной фрейлине довольно, чтобы ко двору попасть, но слишком мало, чтобы стать при дворе тем, чем хочешь быть. Нет Орловых и нет Потемкина, не в почете доблесть и ум, никому не нужны рубаки без страха и упрека, юнцы, прочитавшие Гроция и мечтающие выйти в канцлеры. Понравься Платоше, будь весел, как Эльмпт, на худой конец имей десяток-другой тысяч душ — иначе никому ты не в радость. Посланный громить Варшаву Суворов с развалин ее слал ободряющие послания вандейским вожакам, веря: не становясь на зимние квартиры, пошагает армия через Пруссию — не впервые! — за Рейн — ах, сладкий, виноцветный Рейн, король рек, не пьяный ли сок золотой, алой, черной грозди пенится в твоих берегах — на Париж. Но минули зима и весна, армию распустили, Суворова отослали в Кончанское. Герои России не надобны.
А политику делали люди, богоподобные бессмертием своим. Печать на бумаги накладывал вице-канцлер Остерман — словно и не было заточенных, убитых государей, звона оружия и топота сапог по дворцовым залам в зимней ночи и июльском полудне, не минуло полвека. Остерман, конечно, сын того, прежнего, и по-русски говорит сносно, от австрийского двора субсидий не получает, и все же дивны судьбы твои, змеиным кольцом свернувшаяся, головкой злобноглазой к устью Невы, империя! Выскочки тебе не надобны.