Оперативный план действовал. Теперь Бурьян второй раз позвонил в сплавконтору:
– Бурьян говорит. Чертовски дел много. Мелких, ерундовых. Подождите, если можно, часиков до десяти. Раньше не выберусь, то есть выберусь пораньше, конечно, но учтите дорогу к вам: сплавконтора, к сожалению, не рядом.
– Меня это тоже устраивает, – мгновенно согласился Фролов, – я еще успею на лесосеку съездить. Так приезжайте, жду.
Оставался Соловцов, но до него Бурьян еще успел заглянуть к Левашовой.
– Все уже решено, Верочка. Фролова и Солода сегодня возьмем. Бросайте все ваши мелкие дела и поезжайте к Людмиле Павловне Глебовской. Скажите ей от моего и своего имени, что ее муж будет завтра утром освобожден. Дело по обвинению его прекращено. Естественно, что на своем посту он будет тотчас же восстановлен. Я лично думаю, что и сослуживцы все без исключения встретят его подобающим образом. Не первый год знают.
Левашова, молча выслушав его – только ресницы дрожали от готовых вырваться радостных слез, – вышла из-за стола и сказала:
– Можно мне поцеловать вас, Андрей Николаевич?
И, обняв, поцеловала его, как целуют только близкого человека.
Но Соловцов встретил его неприветливо, пожалуй, даже обиженно.
«Знает, – подумал Бурьян. – Тем лучше».
– Ерикеев только что звонил мне, – сказал Соловцов. – Просил дать людей для задержания какого-то Солода по делу Глебовского.
Бурьян, помолчав чуток, объяснил:
– Я говорю с вами сейчас не как прокурор, а как следователь прокуратуры. Так выслушайте меня спокойно и без раздражения. Вы соблазнились жарковской версией, как будто верной и вполне убедительной. Меня же, как прокурора, не удовлетворили его изыскания. Следствие он вел наспех, поверхностно, допрашивал свидетелей и обвиняемого, опираясь на единственную, наиболее удобную для него, версию. Передать в суд этот однобокий следственный материал я не мог и за отсутствием опытного следователя взялся за пересмотр дела сам.
Бурьян покашлял и продолжал:
– Это же посоветовал мне, сдавая дела, ныне областной прокурор, товарищ Вагин. Изучить и расследовать вновь, если найду нужным. Я и нашел, о чем вам отлично известно, и вы несколько раз помогали мне в моей работе. Так вот то, что не удалось Жаркову, удалось мне. Я сомневаюсь в виновности товарища Глебовского и выяснил, кем, как и почему было совершено убийство директора Дома культуры. Задумал его Фролов с целью судебно устранить отчаянно мешающего ему главного инженера завода. Ознакомьтесь с протоколом заседания парткома комбината, и вы поймете, что основания убрать Глебовского за решетку у Фролова были. – Бурьян положил перед Соловцовым пухлую папку с бывшим делом Глебовского и добавил: – Тут и мое обвинительное заключение есть. Прочтите.
Соловцов, надев очки, читал все это минут десять, а потом сказал со вздохом, не подымая глаз:
– Спасибо за урок, Андрей Николаевич. С Жаркова теперь не спросишь, а с нас можно и должно. Вы показали, как надо работать криминалисту.
– Еще не все сделано, Игорь Мартынович. Убийцы пока еще на свободе и, может быть, не предчувствуют своей участи. Но Ерикеев, давно уже занимающийся делом Фролова, обвиняемого в хищениях государственных средств, сегодня вечером задержит его, а ваши люди возьмут фроловского водителя и сообщника – Солода. Это и есть фактический убийца Маркарьяна, соавтор инсценировки, хитроумно организованной сообщником. Это наемный бандит, биографией которого давно бы надо заняться, чем мы, я думаю, и займемся завтра же. Лишь бы не сорвался наш вечерний «визит» к Фролову. Значит, даете инспектора?
– Хоть двух, – кивнул Соловцов.
– Предупредите их, что Солод, наверное, вооружен, а у Фролова охотничья двустволка.
– Мы тоже стрелять умеем, – сказал Соловцов.
Фролов налил полстакана водки – не мог он без нее, когда за сердце дергает. Посмотрел на часы: половина десятого. Хотел было за деньгами съездить, смываться уже пора: чует сердце, что не засудят Глебовского. А Ерикеев из милиции зачем-то на сплав то и дело мотается. Лучше бы, конечно, сегодня же взять деньги, да Мухин-сволочь над душой как нож виснет. Денег-то не малая толика: восемьсот тысяч, и все сторублевками, сам менял по частям в банке. Знают там, что ему плотовщикам либо зарплату платить, либо премиальные, ни разу никто ни о чем и не спросил. Да и уложены деньжата все в небольшом чемоданишке, однако по крышку набитом. Когда Мухину десять тысяч привез за Глебовского – этакую тонюсенькую пачечку, тот даже вопроса не повторил, где, мол, прячешь. Только спросил: все сторублевками? Пересчитай, говорю. И пересчитал, паук-крестовик.
Одного не знал Фролов: выследил его Солод в тот вечер. Догнал на грузовике до паромчика на реке. Река там пошире, но без порогов, да быстрая, все равно вплавь не осилишь. А паромчик-то всего из двух бревен на мокром всегда канате: для охотников, когда по вечерам лес вниз по реке не гонят. Предусмотрел все Фролов, и бревнышки паромные на том берегу закрепил, да только не знал, что Мухин у немцев в специальной школе всему научился и по канату ему на руках что по мосту перебраться. И перебрался, и по лесу бесшумно за Фроловым прошел, и сторожку вроде той партизанской, обыкновенную сторожку, какие лесники в любом лесничестве строят, вблизи увидел, и как Фролов ломом бревенчатый накат подымал, и по канату через быстрину успел назад перемахнуть, и на грузовике раньше Фролова домой попал. Что же и оставалось ему, как только натруженными пальцами сторублевки пересчитать.
Ну, а сейчас, увидев Фролова с бутылками, спросил втихомолку:
– Опять по-черному пьешь. Что стряслось?
– Твой дружок прокурор-следователь сейчас в гости придет.
– Зачем?
– Про тебя, между прочим, спрашивал.
– Не ври, Фрол, – озлился Солод. – Я на розыгрыш не клюю. Знать он меня не знает.
– Теперь знает.
– Что именно?
– То, что я тебе куток при своей конторе отвел. А ведь все знают, что я жильцов не пускаю.
– Подумаешь, беда – боевому корешу жилье дать.
– Беда не в этом, а в том, что он, по-моему, до всего докопался. Даже партизанскую мою карточку лично посмотреть хочет.