Старому Тилю верить стоило.
– Извини, Тиль, погорячился, – сказал Дан. – И все-таки, почему не позвал меня к телефону?
– Потому что видел: работаешь. И вроде с желанием – редкий случай. Не стал отрывать, а вежливенько попросил Олю перезвонить через час. Она у тебя точна?
– Не знаю, – сказал Дан, – не было повода проверить.
– Благодари Тиля, он тебе создал повод. И в это время, как в детективе или – наоборот – в добротной комедии ситуаций, в зал заглянул вахтер:
– Даниил Фролыч, к телефону вас.
Дан перемахнул через барьер, побежал к дверям, а Тиль не преминул пустить ему в спину:
– Нет, но какова точность!..
Дан осторожно, будто боясь уронить, взял трубку, произнес в нее «казенным» голосом:
– Слушаю вас.
– Здравствуйте, Дан, – «шантретисто» сказала трубка, – это Оля, если вы меня помните.
Классическая форма пустой вежливости! Неужели она решила, что Дан мог ее забыть со вчерашнего вечера – просто по времени, без учета того неясного и странного впечатления, что она произвела на него.
– Я вас помню, Оля.
– А мне показалось, у вас плохая память.
– Почему?
– А зонтик?
Тут у Дана сам по себе придумался гениальный, на его взгляд, ход.
– Я его нарочно оставил.
– Нарочно?
– Конечно. Просто так вы могли бы и не позвонить, а замотать чужой зонтик – совесть не позволила бы.
– Я могла бы его сдать в бюро находок.
– Не могли. Где гарантия, что я бы о том догадался? А значит – тю-тю зонтичек…
– Ну хорошо, не в бюро – в милицию. Там бы вас нашли.
Здесь она неплохо вывернулась. Думай, Дан, шевели извилинами…
– Первый раз вижу волшебницу, которая прибегает к помощи милиции.
Засмеялась. Интересно, что бы сказал Тиль про ее смех? Какого он колера?
– Убедили. Как мне его отдать вам?
– Что за вопрос? Только лично. Не на почту же идти волшебнице…
– Согласна. Дельное наблюдение. Вы, оказывается, большой знаток жизни и обычаев великого мира магии.
– На том стоим, – согласился Дан. – Что вы делаете сегодня вечером? – Краем глаза он посмотрел на вахтера, который изо всех сил старался выглядеть индифферентным. А может, и впрямь начхать ему было на галантные потуги какого-то жонглера: сколько при нем по этому видавшему виды, со всех боков скотчем уклеенному, телефонному аппарату свиданий назначено – не перечесть. Надоело небось вахтеру: целый день одно и то же…
– Я свободна.
Как прекрасно проста она, подумал Дан. Никакого притворства, никакого жеманства: мол, не знаю еще, столько замыслов, надо подождать, посмотреть в записную книжку…
– Тогда я вас встречу на Самотеке, на остановке. Ну где я сошел, ладно?
– Ладно. Я освобожусь в шесть.
– Значит, в полседьмого?
– Я успею.
– До вечера.
– До свидания.
Короткие гудки: ту-ту-ту. Положила трубку. Дан немного послушал их и тоже уложил трубку на рычаг.
Тиль сидел на стульчике в той же позе рыболова-сибарита, только вместо пруда перед ним расстилался грязно-малиновый ковер репетиционного манежа. На манеже сиротливо лежал брошенный Даном хромированный моноцикл.
– Поговорил? – спросил Тиль.
– Поговорил.
– Приступай к делу.
– Мне в главк надо, – попробовал отвертеться Дан.
– В главк тебе надо к двум. А сейчас, – он вытащил из жилетного кармана плоские серебряные часы, щелкнул крышкой, – сейчас, шер Данчик, только десять минут двенадцатого. И тебе придется попотеть как минимум один час и пятьдесят минут. Поверь старому Тилю.
Что делать? Пришлось поверить…
3
А потом, как в священном писании, был вечер и было утро. Утро пасмурное, серое, брезентовое, как штаны пожарника (откуда шутка?), штрихованное дождем висело за немытым стеклом окна, тоскливое длинное утро, вызывающее головные боли, приступы гипертонии и черной меланхолии, а по-научному – нервной депрессии.
Но все это у иных, здоровьем обиженных. Давление у Дана держалось младенческое, головными болями не страдал, а черная меланхолия выражалась всегда однозначно: не хотел идти на репетицию.
Лежал под одеялом, тянул время, оглядывал небогатое свое однокомнатное хозяйство.
Оля спросила вчера вечером:
– Вы часто уезжаете из Москвы?
Ответил привычно, не задумываясь:
– Частенько… – Но полюбопытствовал все же: – Как вы догадались?
– Заметила. Жилье выдает. Когда в нем мало живут, оно как вымораживается, застывает. Вроде все чисто, все на месте, а холодно.
Точное наблюдение. Дан замечал это и в своей квартире, когда возвращался с гастролей, и в квартирах друзей – элегантных, обустроенных с пола до потолка, с дорогой мебелью и блестящими люстрами, с натертым паркетом и звенящим хрусталем за толстыми стеклами горок. Почему-то артисты цирка из всей «выставочной» посуды предпочитают именно хрусталь. Может быть, потому, что он так же холоден, как и их пустующие квартиры?..
Впрочем, он-то сам кантуется дома уже четвертый месяц…
Оля сказала:
– Кантуетесь? – усмехнулась. – Пожалуй, точно так. Не живете – ночуете…
Все верно. С утра пораньше – студия, Тиль, булавы, моноцикл. Потом – мастерские, где шьют новый костюм для нового (будет ли он?) номера. Потом обязательно! – главк, где вроде и нет для тебя никаких срочных дел, но быть там необходимо, вариться в кислом соку цирковых сплетен, разговоров, предположений, замыслов и домыслов: кто где гастролирует? кто куда едет? у кого номер пошел, а кто аттракцион «залудил»? кто женился? кто развелся? кто сошелся? где? когда? как? с кем? почем? у кого? – тысяча пустых сведений. Клуб, а не учреждение… И ведь тянет, ежедневно тянет, как будто не пойдешь – что-то потеряешь, чего-то не выяснишь, не вернешь, наиважнейшего, наиглавнейшего.
А вечером гости. Или ты у них, или они у тебя – «дежурство» за полночь, в столице, как на гастролях, в цирковых гардеробных или в гостиничных номерах после вечернего представления, и те же разговоры, те же вопросы-ответы, сотни раз жеваные-пережеванные, переваренные, за день обрыдлые. Дану в Москве полегче: у него есть друзья вне цирка, а стало быть, вне профессиональных интересов. Можно хоть душу отвести, на вечер забыть о гипнозе манежа. И только перед сном выкраиваешь время – почитать. Сколько его остается? Кот наплакал, а зверь этот скуп на слезы. Стопка журналов, регулярно покупаемых в киоске Союзпечати (знакомая киоскерша оставляет всю «толстую» периодику), лежит непрочитанная, потому что на сон грядущий вытягиваешь с полки знакомое, читаное-перечитанное, привычное, успокаивающее и – вот парадокс! – всегда волнующее. А периодику Дан на гастролях «добирает»: свою библиотеку в артистический кофр не сунешь: и места мало, и книги жаль – что-то с ними дорога содеет!