Бородавочник недовольно осмотрел стол.
– И это всё?
Молодой человек смешался.
– Есть фрукты, орешки, Виктор Михайлович. Я просто еще не успел принести.
– Да я не об этом!
– А! Ну, «Столичная» есть, коньяк.
Но Эсквайр уже отмахивался и открывал свой атташе-кейс. Он у него был из черной свиной кожи и толщиной в три обычных. Внутри, среди всяких журналов и газет, оказалась литровая бутылка двенадцатилетнего «чивас-ригал» в пластиковом пакете из московского дьюти-фри. Они в Лесу почему-то все помешаны на виски.
– Сейчас принесу лед и минералку, – сказал молодой человек и исчез.
Эсквайр дождался, пока он вернется, и сделал себе виски с содовой. Я, как вы уже знаете, этот напиток употребляю исключительно в натуральном виде. Молодой человек вышел и плотно закрыл за собой тяжелую металлическую дверь.
Мы еще поизучали друг друга взглядами, потом приподняли стаканы, молчаливо пожелав друг другу здоровья, и выпили.
– Сублимация духа! – вспомнил я Некрасова.
Мне нужно было подбодрить себя.
– Что? – свел брови к переносице Эсквайр.
– Ничего! Присказка такая.
– А-а! Ну, и что там у тебя? – рутинным голосом спросил Бородавочник, как если бы я принес ему на подпись текст поздравления сотрудникам в честь Дня Советской Армии. – Говори спокойно, это защищенная комната.
Защищенная комната отличается от обычной тем, что она по всему периметру опутана медными проводами и оснащена разными устройствами, делавшими прослушивание невозможным. Потому она и была такой маленькой. Я посмотрел на экран своего мобильного: действительно, сигнала не было.
Я рассказал Бородавочнику основные перипетии по поискам Штайнера и его контейнера, включая мой второй и последний приход в «Клюни».
– Ну, и что? Ты не мог сказать тому негру, что ты из полиции?
– Не мог. Это он дежурил, когда полицейский задавал мне вопросы.
– Ну, что ты из ДСТ!
– И что бы я ему показал? Свой испанский паспорт? Да и французский язык у меня не такой, чтобы тянуть на своего.
Эсквайр на секунду задумался.
– Я знаю, что впредь надо делать. Мы достанем тебе удостоверение Интерпола.
Сходу ли он это придумал, или давно, или вообще не он сам, но идея была превосходная. С таким документом любой иностранец может работать в любой стране. Наверное, всё же это он сейчас придумал, иначе такое удостоверение у меня бы уже давно было. Хотя в нынешних обстоятельствах…
– Боюсь, что на меня слово «впредь» уже не распространяется.
Я высказал Эсквайру свои соображения по поводу отпечатков пальцев, но он жестом отмел всю эту чепуху.
– Настоящий вопрос только один: где сейчас этот контейнер?
Я достал из кармана свою толстую монетку и положил ее на стол.
– Это он?
Я кивнул.
– И где он был?
Я объяснил про герань.
– Ты теперь понимаешь, почему я в подобных случаях вынужден обращаться к тебе, а не к кому-то еще?
В устах Бородавочника это была высшая похвала.
Мой куратор, оттопырив губу, покрутил контейнер в руке и сунул в карман брюк.
Хм, даже он не знал!
– Не переживай, дело того стоило, – добавил Эсквайр. – Если бы ты знал, кто мне звонил вчера по поводу этой штуки...
Начальник СВР звонил Бородавочнику по поводу и без повода по нескольку раз в день. Какой-нибудь премьер-министр в курсе секретных операций быть не мог. Но интерес высших сфер занимал меня сейчас не в первую очередь.
– Как не переживай? А что дальше будет со мной?
– А что дальше? Из Парижа тебе надо уехать сегодня же и пару лет во Франции лучше не появляться.
Я просто онемел. Нет, у них там наверху всё-таки что-то с головой происходит! Конторе важно было найти контейнер, а что агент сгорел, Эсквайру даже в голову до сих пор не пришло!
– Я имею в виду отпечатки пальцев, которые я оставил в холле гостиницы Штайнера, – сказал я тоном, которым обычно Бородавочник разговаривает с подчиненными: как с тупыми школьниками.
– Ах, это! – Эсквайр опять махнул своей пухлой вялой рукой. – Да, говорю же, там всё в порядке.
– Как это может быть в порядке? – сказал я, теряя самообладание. – Мне бы ваше спокойствие, Виктор Михайлович! Горит ваш агент, не из самых бестолковых…
– При чем здесь толковых-бестолковых? – Эсквайр выплюнул обратно в стакан кусочек льда, захваченный с последним глотком. – Для нас любой человек ценен, а тем более такой, как ты. Кстати, мы с тобой давно не связывались – тебе в прошлом месяце присвоено звание полковника. Поздравляю!
– Спасибо. Это, наверное, прибавит к моей пенсии пару сотен рублей. На две бутылки водки.
Бородавочнику, видимо, надоело меня мучить.
– Да нет у них ничего, успокойся! Ничего! Полицейская машина, которая сегодня ночью везла улики в лабораторию, сгорела. Что-то там в ней закоротило, короче, пока приехали пожарные, от нее один остов остался.
– И что, всё-всё сгорело? Такое вот божественное вмешательство?
– Божественное! – хмыкнул Эсквайр.
В отличие от множества бывших коммунистов, вернувшихся в лоно православия и с удовольствием позирующих в церкви с зажженной свечой, он оставался атеистом. К тому же, похоже, конкретное божество, вмешавшееся в мою проблему, он знал – если не в лицо, то по кодовому имени.
– Виктор Михайлович, – медленно, чтобы каждое слово обрело свой смысл, спросил я, – вы абсолютно уверены, что все улики уничтожены, и у них нет ни одного моего отпечатка из этой гостиницы?
Бородавочник устало посмотрел на меня.
– Да там всё расплавилось от огня! – произнес он тягучим, каким-то бабьим голосом. – И снятые отпечатки, и сами предметы! Они, как мне докладывали, цветочный лоток такой длинный везли – так от него просто лужица пластмассовая осталась. И от телефона тоже.
Про телефон со стола портье я забыл! А я ведь действительно хватался за него, когда выдергивал шнур.
Так! Мир перевернулся, но теперь, совершив кульбит, похоже, снова вставал на ноги. Я вспомнил свое ощущение, когда проснулся ночью: каким-то чудом всё еще может уладиться. У меня в голове быстро прокрутилось с десяток картинок. Во всех номерах, где я останавливался, поверхности и предметы, до которых я мог дотрагиваться, протерты, а в местах, куда я не должен был заглядывать, я вообще работал в перчатках. Если улики из холла «Клюни» уничтожены, я был чист.