Таков был разговор, который произошел у меня с Хосе и которым я твердо решил воспользоваться себе на благо. После этого я пошел выразить свою признательность сеньору Суньиге за то, что он соблаговолил для меня сделать. Он весьма вежливо отвечал мне, что и впредь намерен пользоваться всяким случаем, чтобы доставить мне удовольствие; он выразил удовлетворение по поводу того, как я поладил с его племянником, и обещал еще поговорить обо мне с этим последним, желая, как он выразился, по крайней мере, показать, что мои интересы ему дороги и что, вместо одного покровителя, у меня их два. Таким образом, дон Балтасар из расположения к Наварро принимал к сердцу мою судьбу.
В тот же вечер я покинул меблированные комнаты и поселился у первого министра, где поужинал в своих апартаментах вдвоем с Сипионом. Стоило взглянуть, как мы себя держали! Прислуживали нам дворцовые лакеи и, глядя, как мы за трапезой напускаем на себя солидность и важность, быть может, смеялись в душе над уважением, которое им велено было нам оказывать. Когда же слуги, убрав со стола, удалились, мой секретарь перестал стесняться и принялся болтать всевозможные пустяки, которые подсказывало ему веселое настроение и окрылившие его надежды. Я же, хотя и довольный блестящим своим положением, которое теперь только начинал осознавать, все же не чувствовал никакой склонности им ослепляться. Поэтому, улегшись в постель, я мирно уснул, не отдаваясь приятным мечтам, которыми мог бы занять свой ум, в то время как честолюбивый Сипион почти не знал покоя: он провел большую половину ночи, мысленно накопляя богатства, чтобы выдать замуж свою дочь Серафиму.
Я не успел одеться, как за мною пришли от имени его сиятельства. Вскоре я уже был у графа, который сказал мне:
— Ну-ка, Сантильяна, посмотрим, на что ты пригоден. Ты говорил мне, что герцог Лерма поручал тебе составлять докладные записки; у меня тут есть одна, которую я хочу сделать твоим пробным камнем. Я сейчас познакомлю тебя с ее содержанием: речь идет о составлении акта, который расположил бы широкие круги в пользу моего управления. Я уже распустил слух, что застал дела крайне расстроенными; теперь же необходимо воочию показать двору и городу то бедственное положение, до которого доведено королевство. Нужно нарисовать такую картину, чтобы она поразила народ и помешала ему сожалеть о моем предшественнике. Затем ты превознесешь те мероприятия, к коим я прибег, чтобы сделать царствование короля славным, его владения цветущими, а его подданных совершенно счастливыми.
После этих слов граф вручил мне бумагу, содержавшую точное изложение причин, по коим можно было негодовать на прежнее правительство; в ней, помнится мне, было десять параграфов, и самый маловажный из них мог встревожить любого доброго испанца. Затем, пропустив меня в небольшой кабинет, соседствовавший с его собственным, он предоставил мне работать на свободе. Итак, я принялся составлять свою записку возможно тщательнее. Сперва я излагал тяжелое положение, в котором находилось королевство: финансы расстроены, королевские доходы отданы в руки откупщиков, флот уничтожен. Затем я указывал на ошибки лиц, управлявших государством при прежнем монархе, и на плачевные последствия, к которым это могло привести. Наконец, я изображал королевство в опасности и так резко порицал прежнее управление, что, судя по моему меморандуму, уход герцога Лермы был величайшим счастьем для Испании. Сказать по правде, я, хоть и не испытывал никакой неприязни к павшему сановнику, все же не прочь был отлить ему ату пилюлю. Такова уж человеческая природа.
В заключение, после ужасающей картины бедствий, грозивших Испании, я успокаивал умы, искусно внушая народу блестящие надежды на будущее. Граф Оливарес выглядел у меня поэтому как восстановитель, ниспосланный небесами для спасения нации; я сулил золотые горы. Одним словом, я настолько пошел навстречу пожеланиям нового министра, что он, казалось, был изумлен, когда прочел мою работу до конца.
— Да, Сантильяна, — сказал он мне, — я не считал тебя Способным составить такой доклад. Знаешь ли ты, что написал вещь, достойную статс-секретаря? Я уже не удивляюсь тому, что герцог Лерма пользовался твоим пером. Твой стиль сжат и даже элегантен; но я нахожу его, пожалуй, слишком естественным.
Указав мне тут же на места, которые были ему не по вкусу, граф исправил их, и по этим исправлениям я заключил, что он (как уже говорил мне Наварро) любил изысканные и туманные выражения. Тем не менее, хотя он и добивался благородного или, вернее сказать, вычурного стиля, однако же оставил нетронутыми добрых две трети моей записки и, чтобы показать мне, насколько он удовлетворен, к концу моего обеда прислал мне с доном Рамоном триста пистолей.
ГЛАВА VI
Г рафский подарок еще раз доставил Сипиону случай поздравить меня с возвращением ко двору, что он и не преминул сделать.
— Вы видите, — сказал мой секретарь, — что фортуна имеет большие виды на вашу милость. Жалеете ли вы теперь о том, что покинули свое уединение? Да здравствует граф Оливарес! Это совсем другого рода хозяин, чем его предшественник. Ведь герцог Лерма заставил вас промучиться несколько месяцев, не платя вам ни пистоля, несмотря на всю вашу преданность, а граф уже дал вам такое вознаграждение, на которое вы осмелились бы рассчитывать только после длительной службы.
— Мне очень хотелось бы, — добавил он, — чтобы сеньоры де Лейва были свидетелями счастья, которое вам выпало, или чтобы они, по крайности, о нем узнали.
— Настало время их осведомить, — отвечал я, — именно об этом я и собирался сейчас с тобой поговорить. Нисколько не сомневаюсь, что они с крайним нетерпением ждут от меня известий, но я откладывал свое сообщение до того времени, пока не увижу себя на прочном месте и не сумею с уверенностью сказать им, остаюсь ли я при дворе или нет. Теперь же, когда я твердо стал на ноги, ты можешь отправляться в Валенсию, как только тебе заблагорассудится, чтобы известить этих сеньоров о моем нынешнем положении, которое я рассматриваю как дело их рук, ибо без них я, безусловно, никогда не решился бы отправиться в Мадрид.