Глава пятнадцатая
Руслан Валиев и два его компаньона азербайджанца добрались до Калязина без приключений. Они быстро нашли больницу, расположенную у въезда в город, заплатили охраннику, стоявшему на воротах, чтобы пропустил машину на территорию больницы. «Нива» остановилась в удобном месте: густой тени трансформаторной будки.
– Подождем, – сказал Валиев. – Нужно, чтобы объявили отбой. Погасили свет в палатах. В какое время в больницах вырубают свет?
Сидевший на заднем сидении рядом с Валиевым склонный к полноте бывший борец Магомет Нумердышев неопределенно пожал плечами.
– Наверное, в одиннадцать. Когда я лежал в больнице…
– Тогда пойдем в начале двенадцатого, – сказал Валиев. – И сделаем все, как надо. Обстоятельно, без спешки.
Из салона были хорошо видны освещенные больничные окна. Какой-то человек в крайнем окне второго этажа махал сложенной в трубочку газетой, видимо, бил мух. В соседнее окно было темным. Там помещалась служебная комната, ординаторская или врачебный кабинет. Валиев посмотрел на светящиеся в темноте стрелки наручных часов: ждать долго, а терпения нет. И разговоры разговаривать не о чем: все вплоть до мелочей обкашляли ещё по дороге.
Он тронул за плечо водителя Байрама Фарзалиева, дал указания.
– Давай, топай на разведку, – сказал Валиев. – Все проверь, осмотрись хорошенько. И без спешки. Никто за нами не гонится.
Байрам знал, что делать. Он выбрался из машины, тихо захлопнул дверцу. Через пару секунд мужской силуэт растворился в темноте.
Валиев выкурил сигарету, расстегнул стоявшую на сидении сумку, извлек оттуда садовые ножницы, никелированные, с пластмассовыми накладками на рукоятках. Он снял предохранитель, раскрыл ножницы, провел по лезвию тыльной стороной ладони. Туповаты. Но это хорошо. Если таким, не слишком острым инструментом, человеку по суставу отрезать палец за пальцем, получится больнее, чувствительнее, чем острыми ножницами. Что и требуется.
– Тимонин настоящая скотина, – сказал вслух Валиев. – А скотину надо резать.
Нумердышеву понравилась немудреная шутка, и он рассмеялся и от себя прибавил:
– Скотину режут насмерть.
Валиев впал в раздумье. У человека двадцать пальцев. Плюс двадцать первый, мужской палец. Тимонину потребуется все его мужество, все, до последней капли, чтобы вытерпеть эту боль. Наверное, про себя он будет молиться, чтобы пытка скорее кончилась, чтобы его пристрелили или ножом по горлу чикнули. Пусть помечтает. Тимонин проживет дольше, чем захочет. Куда дольше… Валиев заставит этого подонка погрузиться в настоящий кровавый ад.
Интересно, как лучше поступить? Сначала ножом с обоюдоострым лезвием вырезать Тимонину язык, а затем кастрировать? Или наоборот? Кастрировать, а потом уж вырезать язык и вставить член на его место? Тут надо подумать. А потом, после оскопления, Валиев вскроет Тимонину брюхо. И заставит того, чтобы он смотрел, смотрел, смотрел на все это…
Валиев пощелкал ножницами.
Картина беспалого, кастрированного Тимонина с членом, торчащим изо рта, но ещё живого, в сознании и твердой памяти, виделась так явственно, так рельефно и живо, что Валиев испытал возбуждение покрепче полового. Кровь прилила к внутренней поверхности бедер, вздулись вены на предплечьях, сердце забилось сладко и часто, вдоль шеи и спины прошел приятный горячий зуд. Валиев под сиденьем ритмично задвигал ногами, стискивая и раздвигая бедра. Он даже смежил веки от удовольствия.
Есть в страшных человеческих страданиях, в жутких муках боли что-то необъяснимо притягательное. Естественно, не для жертвы, для палача.
Пожарник Белобородько оказался мужиком, не крепким на спиртное. Он осилил три рюмки коньяка, затем повалился на постель, заявив, что сломанные ноги болят. Они и должны болеть, потому что свои, а не колхозные. Пожарнику хватило терпения проследить, чтобы его из палаты убрали стол с объедками и переполненные окурками пепельницы. Он распорядился, чтобы форму с двумя рядами орденских колодок на груди повесили на стул у кровати, а фуражку с красным околышком положили на подоконник.
Белобородько отошел ко сну, но не проспал и пяти минут, внезапно очнулся, отдал лейтенанту новый приказ: включить телевизор и настроить его на тот канал, где передают футбол. Увидав на экране футбольное поле, полковник как-то внутренне размяк, словно успокоительное принял. Отпустил лейтенанта и прапорщика до дома, наказав им явиться завтра к обеду, захватив с собой борща в судке.
Устроившись на подушке, Белобородько делал два дела: смотрел футбол и из последних сил боролся с тяжелой дремотой. То закрывал глаза и негромко похрапывал, то просыпался и спрашивал, какой счет, и кто с кем играет. Снова начинал глазеть на экран и клевать носом.
В первых сумерках в палату вошла сестра Сомова, включила верхний свет. Пожарный в присутствии женщины встрепенулся. Обмотанный бинтами с головы до ног, он был похож на ожившую свеженькую мумию. Сомова перевернула полковника на живот, спустила с него трусы, оголив единственное место на теле, не захваченное бинтами. Сомова похлопала пожарника по розовым мясистым ягодицам, чтобы расслабился, сделала укол амнапона и подтянула трусы.
Тимонин от укола отказался. Ему не нравилось, когда женщины шлепают его по заду. Нравилось наоборот. Тимонин готов был без остатка погрузиться в футбольное зрелище. Однако от международного поединка отвлекали полчища мух, слетевшихся в палату с ближней помойки. Их жужжание и мельтешение раздражало. Тимонин сложил трубочкой газету, забытую лейтенантом.
Он подошел к окну и замер. Над городом спустились сумерки. Из окна Тимонину было видно, как на улице за забором зажглись уличные фонари. Их блеклый голубой свет заслоняли своими черными листьями разросшиеся у забора тополя.
Но и в этом бедном освещении Тимонин увидел, как через распахнутые ворота во двор въехала светлая пятидверная «Нива» с затемненными стеклами. Машина остановилась рядом с будкой электроподстанции, точно напротив больничных окон. Погасли фары и габаритные огни, но никто из «Нивы» не вышел. Казалось, из-за темных стекол за больничным корпусом, за освещенными окнами, за Тимониным наблюдают чужие враждебные глаза.