– Как у вас мило, – сказала Ирина Павловна и скорчила брезгливую гримасу. – Очень уютно. Просто очень.
– Стараюсь, как могу.
Сторож был польщен комплиментом, он ждал от молодой красивой женщины вопросов о видах на урожай, надеялся похвастаться своей эрудицией, но вопросов не последовало. В сенях за газовой плитой Степаныч припас обрезок двухдюймовой трубы. Этим оружием он рассчитывал проломить голову Тимониной. Женская кость тонкая, пара увесистых ударов – и никаких надежд на реанимацию. Степаныч засуетился у стола. Казакевич изобрел благовидный предлог, чтобы смыться.
– Ах, черт, совсем забыл, – он поднялся. – У меня в машине кое-что есть к чаю. Печенье и конфеты.
Проворный Казакевич выскочил из комнаты в тесные сени, из сеней шмыгнул на улицу. Подошел к машине и обернулся назад. В освещенном окне он видел Ирину Павлову, сидевшую у стола спиной к двери. Видел, как из комнаты вышел в сени и вернулся обратно Степаныч, держа за спиной продолговатый предмет, завернутый в газету.
Казакевич отвернулся, он не выносил грубого насилия, вида крови.
Боков весь затек от долгого неподвижного сидения на заднем сидении «Жигулей». Но караулил Зудина и не мог себе позволить пошевелиться, выйти из машины и размять ноги. И почему только Девяткин не пристегнул Зудина наручниками к рулю? Может, у него наручников нет? Боков сжимал рукоятку пистолета, направив ствол под ребра своему пленнику, и терпел из последних сил. Однако этого терпения оставался только жалкий глоток на донышке души.
Девяткин ушел в ночь, в неизвестность и больше не появился. Минуты ожидания тянулись, словно вечность. Боков гадал, что могло случиться с Девяткиным? Тот вариант, что он попал в руки бандитов, Боков отбросил сразу же. При таком раскладе наверняка завязалась бы драка, возможно, стрельба. Но все было тихо. Возможно, впотьмах Девяткин свалился в какую-нибудь яму или пересохший колодец. И теперь лежит на его дне со сломанными ногами, не может выбраться на поверхность, ждет помощи, но боится кричать. Как помочь ему, если Боков не может оставить Зудина? Патовая ситуация. Остается ждать и ещё раз ждать.
Через лобовое стекло Боков видел, как к воротам подкатил «газик». Зудин заерзал на сидении, Боков ткнул хозяина ресторана стволом пистолета.
– Только пикни, пристрелю, – прошептал Боков.
Он не был уверен в себе, в том, что выполнит угрозу.
– Что ты, что ты…
Зудин поднял руки кверху, тем самым, выражая чистоту своих помыслов. Машина исчезла за забором. Со двора вышел какой-то человек, повесил замок, запер калитку, скрипнули ржавые петли, послышались далекие голоса. Мир снова погрузился в тишину и мрак жаркой ночи. Полная луна то появлялась на небе, то пряталась в облако, шуршали камыши, стрекотали цикады. Зудин горько охал, он тоже страдал, от голода, от неизвестности и, главное, изнемогал от жгучего страха.
Зудина одолевали ужасные мысли. Возможно, вскорости его убьют, как нежелательного свидетеля, обезобразят тело, каким-нибудь тяжелым предметом, который под руку подвернется. Булыжником или кирпичом. Наскоро забросают труп землей. Через пару недель грызуны, которыми кишит степь, обгладают человечину до костей. И старуха мать, доживавшая век в глухой деревне в сотне километров от районного центра, не сможет приехать на могилу сына, потому что этой могилы у Зудина не будет.
– У тебя родители есть? – спросил Зудин. – Ну, мама, папа.
– У меня есть бабушка, ныне покойная. И она тебе передавала привет.
– Моя мать жива, – сказал Зудин. – Я ей помогаю материально. Ну, по мере сил и возможности. Пальто ей купил позапрошлой зимой. И очки купил. Она видит совсем плохо.
– Считай, что ты меня растрогал, – отозвался Боков.
– Кода три года назад мать гостила у меня, не успевала к телефону подойти после десятого звонка. Совсем старенькая. Насквозь больная. Она не переживет, если я… Если меня…
– Ничего, переживет, – успокоил Боков.
Зудин не договорил, к горлу подступил соленый комок, он шмыгнул носом, чувствуя, что может запросто разрыдаться от жалости к себе. Такого сукина сына, как этот Саша, ничем не проймешь, ничем не разжалобишь. Ни слепотой матери, ни её одинокой старостью. Типичный отморозок из молодых, жестокий и бессердечный, с камнем вместо сердца.
Замолчав, Зудин, вернулся к своим мыслям. Скорее всего, его самого заставят копать могилу под дулом пистолета. А потом выстрелят в затылок и скроются с места преступления на машине покойника. Так оно и будет, другого не дано, – убеждал себя Зудин. Но шанс на спасение всегда остается. Сейчас, когда главный бандит куда-то смылся, пропал неизвестно где, и Зудин остался наедине с молодым человеком, глупо не воспользоваться шансом.
Мир вокруг постепенно делался светлее, до утра ещё далеко, но темноту ночи словно ветер разогнал. Теперь в серых сумерках можно было запросто во всех деталях разглядеть высокий забор, висячий замок на воротах. Пора, – решил Зудин. Сейчас ли никогда.
– Слушай, зачем я вам нужен? – спросил он Бокова. – Отпустили бы меня с миром. Я не то, чтобы богатый человек. Но отложил кое-что на черный день. Есть скромные сбережения. Понимаешь?
– Понимаю, – сказал Боков. – Ты отложил на черный день. Напрасно ты не истратил деньги на мороженое.
– Я в том смысле, что можно бы разделить эти деньги.
– Меня не интересуют твои деньги, – покачал головой Боков. – И вообще, заткнись.
– Я ссать хочу, – признался Зудин. – Выведи меня. Не могу ж я здесь нужду справлять, под себя.
– А раньше ты не мог попроситься, когда темно было?
– Я только сейчас сильно захотел.
– Терпи.
– Как скажешь, – вздохнул Зудин. – Кстати, ты бы форточку закрыл.
Боков опустил пистолет, глянул, застегнута ли ширинка на брюках. В этом мгновение Зудин резко взмахнул рукой, ударил молодого человека локтем под нос. Боль была такой резкой, что Боков тихо вскрикнул и на пару секунд лишился чувств.
Кровь брызнула на рубашку, перед глазами разошлись яркие цветные полосы, будто в темноте полярной ночи включилось северное сияние. Зудин изо всех сил вывернул руку, в которой Боков держал пистолет. Но почему-то пальцы не разжались. Тогда Зудин снова навернул противника локтем по лицу. Но этот раз удар пришелся в левую бровь, лопнула кожа над глазом.