- Время еще терпит, - заметил Дон Кихот, - и чем более будет Санчо входить в возраст, чем более с годами у него накопится опыта, тем более способным и искусным окажется он губернатором.
- Ей-богу, сеньор, - сказал Санчо, - не губернаторствовал я на острове в том возрасте, в коем нахожусь ныне, и не губернаторствовать мне там и в возрасте Мафусаиловом3. Не то беда, что у меня недостает сметки, чтобы управлять островом, а то, что самый этот остров неведомо куда запропастился.
- Положись на бога, Санчо, - молвил Дон Кихот, - и все будет хорошо, и, может быть, даже еще лучше, чем ты ожидаешь, ибо без воли божией и лист на дереве не шелохнется.
- Совершенная правда, - заметил Самсон, - если бог захочет, то к услугам Санчо будет не то что один, а целая тысяча островов.
- Навидался я этих самых губернаторов, - сказал Санчо, - по-моему, они мне в подметки не годятся, а все-таки их величают ваше превосходительство и кушают они на серебре.
- Это не губернаторы островов, - возразил Самсон, - у них другие области, попроще, - губернаторы островов должны знать, по крайности, грамматику и арифметику.
- С орехами-то я в ладах, - сказал Санчо, - а вот что такое метика - тут уж я ни в зуб толкнуть, не понимаю, что это может значить. Предадим, однако ж, судьбы островов в руци божии, и да пошлет меня господь бог туда, где я больше всего могу пригодиться, я же вам вот что скажу, сеньор бакалавр Самсон Карраско: я страх как доволен, что автор этой истории, рассказывая про мои похождения, не говорит обо мне никаких неприятных вещей, потому, честное слово оруженосца, расскажи он обо мне что-нибудь такое, что не пристало столь чистокровному христианину, каков я, то мой голос услышали бы и глухие.
- Это было бы чудо, - заметил Самсон.
- Чудо - не чудо, - отрезал Санчо, - а только каждый должен думать, что он говорит или же что пишет о персонах, а не ляпать без разбора все, что взбредет на ум.
- Одним из недостатков этой истории, - продолжал бакалавр, - считается то, что автор вставил в нее повесть под названием Безрассудно-любопытный, - и не потому, чтобы она была плоха сама по себе или же плохо написана, а потому, что она здесь неуместна и не имеет никакого отношения к истории его милости сеньора Дон Кихота.
- Бьюсь об заклад, - объявил Санчо, что у этого сукина сына получилась каша.
- В таком случае я скажу, - заговорил Дон Кихот, - что автор книги обо мне - не мудрец, а какой-нибудь невежественный болтун, и взялся он написать ее наудачу и как попало - что выйдет, то, мол, и выйдет, точь-в-точь как Орбанеха, живописец из Убеды, который, когда его спрашивали, что он пишет, отвечал: "Что выйдет". Нарисовал он однажды петуха, да так скверно и до того непохоже, что пришлось написать под ним крупными буквами: "Это петух". Так, очевидно, обстоит дело и с моей историей, и чтобы понять ее, понадобится комментарий.
- Ну нет, - возразил Самсон, - она совершенно ясна и никаких трудностей не представляет: детей от нее не оторвешь, юноши ее читают, взрослые понимают, а старики хвалят. Словом, люди всякого чина и звания зачитывают ее до дыр и знают наизусть, так что чуть только увидят какого-нибудь одра, сейчас же говорят: "Вот Росинант!" Но особенно увлекаются ею слуги - нет такой господской передней, где бы не нашлось Дон Кихота: стоит кому-нибудь выпустить его из рук, как другой уж подхватывает, одни за него дерутся, другие выпрашивают. Коротко говоря, чтение помянутой истории есть наименее вредное и самое приятное времяпрепровождение, какое я только знаю, ибо во всей этой книге нет ни одного мало-мальски неприличного выражения и ни одной не вполне католической мысли.
- Писать иначе - это значит писать не правду, а ложь, - заметил Дон Кихот, - историков же, которые не гнушаются ложью, должно сжигать наравне с фальшивомонетчиками. Вот только я не понимаю, зачем понадобилось автору прибегать к повестям и рассказам про других, когда он мог столько написать обо мне, - по-видимому, он руководствовался пословицей; "Хоть солому ешь, хоть жито, лишь бы брюхо было сыто". В самом деле, одних моих размышлений, вздохов, слез, добрых намерений и сражений могло бы хватить ему на еще более или уж, по крайности, на такой же толстый том, какой составляют сочинения Тостадо4. Откровенно говоря, сеньор бакалавр, я полагаю, что для того, чтобы писать истории или же вообще какие бы то ни было книги, потребны верность суждения и зрелость мысли. Отпускать шутки и писать остроумные вещи есть свойство умов великих: самое умное лицо в комедии - это шут, ибо кто желает сойти за дурачка, тот не должен быть таковым. История есть нечто священное, ибо ей надлежит быть правдивою, а где правда, там и бог, ибо бог и есть правда, и все же находятся люди, которые пекут книги, как оладьи.
- Нет такой дурной книги, в которой не было бы чего-нибудь хорошего, вставил бакалавр.
- Без сомнения, - согласился Дон Кихот, - однако ж часто бывает так, что люди заслуженно достигают и добиваются своими рукописаниями великой славы, но коль скоро творения их выходят из печати, то слава им изменяет совершенно или, во всяком случае, несколько меркнет.
- Суть дела вот в чем, - сказал Карраско, - произведения напечатанные просматриваются исподволь, а потому и недостатки таковых легко обнаруживаются, и чем громче слава сочинителя, тем внимательнее творения его изучаются. Людям, прославившимся своими дарованиями, великим поэтам, знаменитым историкам всегда или же большею частью завидуют те, которые с особым удовольствием и увлечением вершат суд над произведениями чужими, хотя сами не выдали в свет ни единого.
- Удивляться этому не приходится, - заметил Дон Кихот, - сколькие богословы сами не годятся в проповедники, но зато отличнейшим образом подметят, чего вот в такой-то проповеди недостает и что в ней лишнее.
- Все это так, сеньор Дон Кихот, - возразил Карраско, - однако ж я бы предпочел, чтобы подобного рода судьи были более снисходительны и менее придирчивы и чтобы они не считали пятен на ярком солнце того творения, которое они хулят, ибо если aliquando bonus dormitat Homerus5, то пусть они примут в рассуждение, сколько пришлось ему бодрствовать, дабы на светлое его творение падало как можно меньше тени, и притом, может статься, те пятна, которые им не понравились, - это пятна родимые, иной раз придающие человеческому лицу особую прелесть. Коротко говоря, кто отдает свое произведение в печать, тот величайшему подвергается риску, ибо совершенно невозможно сочинить такую книгу, которая удовлетворила бы всех.