- Может, это все же опасно, - заметила Нелли.
- Конечно, напрямик переплыть не удастся. Течение отнесет, это необходимо учитывать. Я бросал в реку деревянные чурки. Но не так уж все страшно, если ты опытный пловец. Конечно, в реке могут быть водовороты, с берега их не увидишь. Все это обнаружится только после того, как ты отплывешь. Опасно? Да нет же. Опасно совсем другое. Опасно не отважиться переплыть реку, остаться на месте и все забыть. Тогда пиши пропало. Тогда они заберут над тобой власть. Нет, иначе я не могу... Что случилось?
- Тихо! - сказала Нелли.
Внизу во дворе залаяла собака и как безумная загремела цепью. Нелли встала и подошла к окну, чтобы выяснить, в чем дело. Занавески она держала перед грудью, не хотела, чтобы внизу заметили ее наготу.
- Что произошло? - спросила она, высовывая голову.
- А что, собственно, может произойти? - откликнулся мужской голос.
Нелли засмеялась и опустила занавески. Было слышно, как хлопнули дверцы в одном из грузовиков, и собака успокоилась. Нелли присела ко мне на кровать.
- Ну а теперь нам пора заснуть, - сказала она, - завтра надо подниматься чуть свет.
- Да, нам пора спать, - сказал я. - Но меня даже не клонит ко сну. Ты знаешь, что ты очень красивая? Правда! Я только сейчас это понял. Сразу я как-то и не заметил. И потому, когда я переплыву через реку... Я поплыву рано-рано утром, еще до рассвета, чтобы никто мне не мешал. И чтобы я очутился на той стороне после того, как уже рассветет. Я обернусь, прежде чем идти дальше, и взгляну назад - и мне будет все видно поверх реки. Берег, где я родился, а наверху старый дом со сливовым деревом перед ним ствол оброс серым мхом, дерево не раз собирались срубить, потому что сливы на нем не вызревают больше. А если я постою еще несколько минут, из трубы поднимется голубой дымок. Может быть также, откроется дверь, и отец заковыляет к своему плетеному стулу. Возможно, я увижу кошку, которая как раз в эту секунду будет спускаться по откосу своей скользящей походкой, спускаться на наше местечко возле пролета моста. Не знаю, закричу ли я. Конечно, это сейчас нельзя предугадать. Но в ту минуту я подумаю и о тебе, Нелли, о том, какая ты красивая, и обо всем другом. Наверняка хорошо будет, если и ты это не забудешь. Конечно, не надо думать об этом беспрестанно, ведь у человека так много разных забот... Но хоть иногда. Да, это было бы и впрямь хорошо. Для меня это было бы хорошо. Слышишь?
ВИТОК СПИРАЛИ 2. МЕХАНИЗМ САМОРЕГУЛЯЦИИ
Он делал все, что делали другие.
Георг Бюхнер
Каждый раз, когда я рассказываю о молодом человеке, который изобрел для себя специальный механизм саморегуляции и соответственно намеревался жить, возникает вопрос: а что, собственно, из него получилось? Видимо, жалкий педант? Раньше я сразу заводился и раздраженно отвечал: "Ну и что же! Если человек пасует перед идеей, это не так уж похвально. И вообще, прежде всего в голове должны возникать идеи" - и так далее. Недавно, к примеру, один из моих слушателей сердито заметил:
- Этот механизм уже, так сказать, в целом был доведен ad absurdum благодаря действиям различных авторитарных государств.
Ну и прекрасно! Можно было бы даже возразить, что соответствующий режим оказался недостаточно авторитарен и только потому рухнул. Можно сказать также, что крушение системы в целом отнюдь не свидетельствует о том, что ей не должен следовать индивидуум. Некоторые перевороты протекают столь неудовлетворительно лишь потому, что их идеологи начинают революционизировать окружающих, вместо того чтобы заниматься собой.
Однако все это метафизические выкрутасы. Меня вовсе не устраивает роль защитника механизма саморегуляции. Наоборот, он мне в высшей степени противен.
А когда среди слушателей оказывается дама, она спрашивает: что пришлось пережить этому бедняге, прежде чем он изобрел такой бесчеловечный механизм? Да, спрашивают именно это или нечто подобное. Типично женский вопрос! Тут следует отделаться ироническим замечанием и переменить тему. Но вместо этого я, не отступая ни на йоту от правды, даю соответствующие разъяснения и тем еще усугубляю дело.
- Для означенного субъекта, - говорю я, - романические элементы бытия, которые развлекают нас в книгах и в кинематографе, были настолько второстепенными, что он вообще сбрасывал их со счетов. В разговоре он вскользь замечал - слушайте внимательно, цитирую дословно, хотя передать это "вскользь" мне не удастся, - итак, он замечал: от всего, что происходило со мной до шестнадцати лет, я сумел освободиться. Можно сказать, выбросил этот груз в заводь у маслобойни.
- В какую такую заводь у маслобойни? - спрашивали меня обычно.
Праздное любопытство. Я пожимаю плечами и сержусь на себя: незачем было упоминать об этом. Да, к чему, в самом деле!
История механизма саморегуляции, кстати, не такая уж занятная. И потом, с того времени прошло приблизительно четверть века. Случилась эта история в бытность мою студентом. По самое главное, та роль, какую я играл в ней, довольно-таки неприглядна. Как ни крути, у меня всегда появляется чувство, будто в ту пору я оказался не на высоте. Мучительное воспоминание, но от него не отделаешься. Когда вся эта история всплывает у меня в мозгу при бритье, я корчу гримасы или же громко чертыхаюсь. Точно то же происходит с послеоперационными швами, которые дают о себе знать при каждой перемене погоды.
Самое смешное, что этот механизм был как раз и изобретен для того, чтобы нейтрализовать подобного рода смены погоды.
Мне только-только стукнул двадцать один год. Иными словами, я достиг совершеннолетия. Из этого вытекал мой образ действий по отношению к отцу или, если говорить точнее, его образ действий по отношению ко мне. Он меня не мог обуздать, хотя сейчас я сомневаюсь в том, что отец вообще что-нибудь предпринял бы, даже если бы закон стоял на его стороне. Такой у него был характер. Задним числом я о сем сожалею.
За два дня до описываемых событий я совершенно неожиданно порвал с той студенческой корпорацией, к коей принадлежал уже несколько курсов. В моем письменном заявлении я объяснил выход из корпорации тем, что считаю ее принципы прямо-таки вредными, поскольку они полностью устарели и молодые люди, воспитанные корпорацией, становятся представителями сословного порядка, который уже давно потерял прежнюю жизнеспособность и посему не имеет права на существование. Итак, высокий штиль. Мое заявление было составлено по лучшим канонам идеализма.