Алина прицелилась в поменянный капитаном плакат. Сейчас она стреляла спокойнее, с небольшими перерывами, от выстрела к выстрелу как бы набирая хладнокровия.
Когда патроны закончилась, Алина откинула барабан, опорожнила, принялась загонять очередную порцию. Смертоносный островерхий цилиндрик выскользнул из-под наманикюренного пальчика. Алина присела на корточки.
Точно драконьи зубы, землю вокруг усыпали гильзы. Одна из них, полувтоптанная, слегка уже позеленевшая, была очевидно меньше других. Алина оглянулась воровато и зажала эту, маленькую, в ладошке, потом так же воровато покралась к столбу со щитом, сорвала плакат, стала исследовать раны подложки. Подняла с земли ржавый гвоздь, не без труда выцарапала одну сплющенную пулю, другую!
Мазепа поднялся из погреба. Взглянул в сторону Алины. Та, застигнутая на месте преступления, подчеркнуто громко и свободно доложила:
- Успехи растут. Шесть из восьми!
Капитан молча приближался. Остановился совсем рядом, лицо в лицо, глаза в глаза, с силой разжал алинину ладонь.
- Можешь долго не мучиться. Не тыкаться на экспертизу. С разрешения полковника. Который, впрочем, даст его более чем охотно. Ты уж поверь моему слову: экспертиза все подтвердит: и пули прошли тот самый ствол, и насечка от бойка совпадает с той самой насечкою. Так что - если, конечно, не собираешься подключить к своему частному расследованию органы МВД - можешь на экспертизу время не тратить. Да даже если и подключишь: изъято-то без понятых, доказательной силы не имеет! - и капитан легонько ударил снизу по алининой руке: и гильза, и сплющенная пуля подскочили, упали, покатились с обрыва вниз, в реку. - Я тебе больше даже покажу: вот, - и капитан достал из кармана маленький "зауэр".
Алина глядела, как зачарованная.
- Все дело в том, дорогая! - добавил Мазепа. - Впрочем, я тебе, кажется, уже это говорил! Все дело в том, что я ужасно люблю хорошее оружие!
- И все равно ничего не расскажешь? - спросила Алина.
- И все равно, - ответил Богдан, - ничего не расскажу!
23. МИНУС ВОСЕМНАДЦАТЬ
Как же там все-таки происходило дело?
Алина полагала, что она - девочка нравственная, то есть она постоянно ощущала в себе присутствие того самого категорического императива, про который писал двести лет назад умный и, главное, чуткий Кант, и если случалось ей когда поступить как-нибудь не особенно хорошо, она всем организмом знала, что поступила нехорошо, и не то что бы переживала и мучилась, но очень ей было некомфортно, и она стремилась исправить нехороший поступок, а, если было это невозможно, никогда о нем не забывала, даже о самых ранних, детских, помнила до сих пор. А, коли так, то не может же она любить капитана Мазепу, любить, в общем-то, радостно и безоглядно, без этого ощущения мухомора во рту, если он убийца, мерзавец и двойной человек! А Алина-то - любит!
Алина вся измучилась этими вопросами и сомнениями, они мало-помалу начали уже отравлять и ее любовь, но Алина списывала отраву не на кантов императив, а исключительно на собственную глупость, которая не позволяет разгадать, как же все-таки там происходило дело!
Устав от бессмысленного, до дыр, проглядывания содержимого папок по двум убийствам: нынешнему и прошлогоднему, - Алина решилась еще раз зайти в "Трембиту".
Она сидела за столиком, потягивала сквозь полиэтиленовую соломинку сок в ожидании жаркого (заказ принял и передал на кухню бармен, он же и соку налил), исподлобья, цепко поглядывала по сторонам.
Наконец, появилась с подносом официантка в гуцульском костюмчике.
- Скажите, пожалуйста, - отнеслась к ней Алина по возможности конфиденциально. - Вы ведь! Нина? Ниночка?
- Ну? - спросила официантка в смысле: что дальше?
- Это ведь вы тогда! ну, увидели?
- Что я увидела? - в интонации Ниночки звучала откровенная неприязнь.
- Вашего директора. Когда его застрелили. Помните: это было при мне.
- Опять из милиции, что ли? - выдавила официантка через нижнюю губу. - Не надоело?
- Из какой из такой милиции?! - сказала Алина со столь тоскливою страстью, словно всю жизнь смертью лютою ненавидела ментов. - Я журналистка!
- А-а! - протянула официантка.
- Вы вообще! давно здесь работаете?
- Некогда мне с вами, - подвела черту Ниночка. - У меня во вас вон еще сколько! - обвела рукою зал, вовсе, надо заметить, не переполненный. - Всем давать - не успеешь трусы надевать.
- Что? - не поняла Алина. - Какие трусы?
- С каждым, говорю, разговаривать!
- Может, попозже? - не желала признавать Алина поражение. - Или завтра?..
- Еще чего! А завтра у меня вообще - выходной, - нагрубила Ниночка и отошла.
Алина ткнула вилкой в бифштекс. Как ни аппетитно тот выглядел, есть не хотелось. И тут к столику подвалил давешний кавказец. Откуда он взялся? Алина точно помнила, что тремя минутами раньше его в ресторане не было. Ладно: предположим: только что появился.
- А я сюда каждый вэчер хажу, - уселся кавказец в такой манере, словно его только здесь и не доставало, словно радостный подарок собственной персоною делая. - Чтобы тибя встретить.
- Жениться решил? - осведомилась Алина: хоть появление приставалы вызвало в ней легкую тревогу, болтовня с ним могла хоть на время выбить из отвратительного настроения, развлечь, устроить, в конце концов, тайм-аут в матче с "Трембитою", ибо считать его проигранным Алина пока не собиралась.
- Да ты чиво!? - испугался немолодой мальчик. - Тоже скажешь: жиница! Я жинат. Влюбился просто.
- Ну и? - спросила Алина.
- Что - ну и? - не понял кавказец.
- Что дальше? - расшифровала Алина.
- А!.. Дальше - вот что, - и кожаный ухажер извлек, как в прошлый раз, молдавский коньяк из внутреннего кармана, замычал, пальцами защелкал, требуя посуды.
Бармен принес рюмки, поставил, но не ушел почему-то.
- Чиво ти? - спросил бармена кожаный кавалер. - Так и будэш тарчать? А если у нас - разговор сикрэтный? Или тибе налить?
- Вообще-то у нас со своим не полагается, - объяснил бармен свое у стола ожидание.
- А! - понял кавказец. - Так би сразу и гаварил, - и, вытащив ее из другого кармана, сунул бармену пятидесятирублевую.
Тот спрятал бумажку, буркнул: