О, разумеется, не оставляла, потому что, хотя Дмитрий Сергеич и очень хороший молодой человек, но все же недаром говорится пословица: не клади плохо, не вводи вора в грех. А что Дмитрий Сергеич вор, - не в порицательном, а в похвальном смысле, - нет никакого сомнения: иначе, за что ж бы его и уважать и делать хорошим знакомым? Неужели с дураками знакомиться? Конечно, следует и с дураками, когда от них можно попользоваться. Но у Дмитрия Сергеича пока еще нет ничего; стало быть, с ним можно водить дружбу только за его достоинства, то есть за ум, то есть за основательность, расчетливость, умение вести свои дела. А если у всякого человека черт знает что на уме, то у такого умного человека и подавно. Стало быть, за Дмитрием Сергеичем надобно смотреть да смотреть. Марья Алексевна и смотрела очень прилежно. Но все наблюдения только подтверждали основательность и благонамеренность Дмитрия Сергеича. Например, по чему сейчас можно заметить амурные шашни? По заглядыванию за корсет. Вот Верочка играет, Дмитрий Сергеич стоит и слушает, а Марья Алексевна смотрит, не запускает ли он глаз за корсет, - нет, и не думает запускать! или иной раз вовсе не глядит на Верочку, а так куда-нибудь глядит, куда случится, или иной раз глядит на нее, так просто в лицо ей глядит, да так бесчувственно, что сейчас видно: смотрит на нее только из учтивости, а сам думает о невестином приданом, - глаза у него не разгораются, как у Михаила Иваныча. Опять, в чем еще замечаются амурные дела? - в любовных словах: никаких любовных слов не слышно; да и говорят-то они между собою мало, - он больше говорит с Марьей Алексевною. Или вот: стал он приносить книги Верочке. Раз Верочка ушла к подруге, и Михаил Иваныч тут сидел. Вот, Марья Алексевна взяла книги, принесла Михаилу Иванычу.
- Посмотрите-ко, Михаил Иваныч, французскую-то я сама почти что разобрала: "Гостиная" - значит, самоучитель светского обращения, а немецкую-то не пойму.
- Нет. Марья Алексевна, это не "Гостиная", это Destinee - судьба.
- Какая же это судьба? роман, что ли, так называется, али оракул, толкование снов?
- А вот сейчас увидим, Марья Алексевна, из самой книги. - Михаил Иваныч перевернул несколько листов. - Тут все о сериях больше говорится, Марья Алексевна, - ученая книга {35}.
- О сериях? Это хорошо; значит, как денежные обороты вести.
- Да, все об этом, Марья Алексевна.
- Ну, а немецкая-то?
Михаил Иваныч медленно прочел: "О религии, сочинение Людвига" {36} Людовика-четырнадцатого, Марья Алексевна, сочинение Людовика XIV; это был, Марья Алексевна, французский король, отец тому королю, на место которого нынешний Наполеон сел.
- Значит, о божественном?
- О божественном, Марья Алексевна.
- Это хорошо, Михаил Иваныч; то-то я и знаю, что Дмитрий Сергеич солидный молодой человек, а все-таки нужен глаз да глаз за всяким человеком!
- Конечно, у него не то на уме, Марья Алексевна, а я все-таки очень вам благодарен, Марья Алексевна, за ваше наблюдение.
- Нельзя, наблюдаю, Михаил Иваныч; такая уж обязанность матери, чтобы дочь в чистоте сохранить, и могу вам поручиться насчет Верочки. Только вот что я думаю, Михаил Иваныч: король-то французский какой был веры?
- Католик, натурально.
- Так он там не в папскую ли веру обращает?
- Не думаю, Марья Алексевна. Если бы католический архиерей писал, он, точно, стал бы обращать в папскую веру. А король не станет этим заниматься: он как мудрый правитель и политик, и просто будет внушать благочестие.
Кажется, чего еще? Марья Алексевна не могла не видеть, что Михаил Иваныч, при всем своем ограниченном уме, рассудил очень основательно; но все-таки вывела дело уже совершенно начистоту. Дня через два, через три она вдруг сказала Лопухову, играя с ним и Михаилом Иванычем в преферанс:
- А что, Дмитрий Сергеич, я хочу у вас спросить: прошлого французского короля отец, того короля, на место которого нынешний Наполеон сел, велел в папскую веру креститься?
- Нет, не велел, Марья Алексевна.
- А хороша папская вера, Дмитрий Сергеич?
- Нет, Марья Алексевна, не хороша. А я семь в бубнах сыграю.
- Это я так, по любопытству спросила, Дмитрий Сергеич, как я женщина неученая, а знать интересно. А много вы ремизов-то списали, Дмитрий Сергеич!
- Нельзя, Марья Алексевна, тому нас в Академии учат. Медику нельзя не уметь играть.
Для Лопухова до сих пор остается загадкою, зачем Марье Алексевне понадобилось знать, велел ли Филипп Эгалите креститься в папскую веру.
Ну как после всего этого не было бы извинительно Mapьe Алексевне перестать утомлять себя неослабным надзором? И глаз не запускает за корсет, и лицо бесчувственное, и божественные книги дает читать, - кажется, довольно бы. Но нет, Марья Алексевна не удовлетворилась надзором, а устроила даже пробу, будто учила "логику", которую и я учил наизусть, говорящую: "наблюдение явлений, каковые происходят сами собою, должно быть поверяемо опытами, производимыми по обдуманному плану, для глубочайшего проникновения в тайны таковых отношений", - и устроила она эту пробу так, будто читала Саксона Грамматика, рассказывающего, как испытывали Гамлета в лесу девицею.
VIII
Гамлетовское испытание
Однажды Марья Алексевна сказала за чаем, что у нее разболелась голова; разлив чай и заперев сахарницу, ушла и улеглась. Вера и Лопухов остались сидеть в чайной комнате, подле спальной, куда ушла Марья Алексевна. Через несколько минут больная кликнула Федю. "Скажи сестре, что их разговор не дает мне уснуть; пусть уйдут куда подальше, чтоб не мешали. Да скажи хорошенько, чтобы не обидеть Дмитрия Сергеича: видишь, он какой заботливый о тебе". Федя пошел и сказал, что маменька просит вот о чем. - Пойдемте в мою комнату, Дмитрий Сергеич, - она далеко от спальной, там не будем мешать". Этого, разумеется, и ждала Марья Алексевна. Через четверть часа, она в одних чулках, без башмаков, подкралась к двери Верочкиной комнаты. Дверь была полуотворена; между дверью и косяком была такая славная щель, - Марья Алексевна приложила к ней глаз и навострила уши.
Увидела она следующее:
В Верочкиной комнате было два окна, между окон стоял письменный стол. У одного окна, с одного конца стола, сидела Верочка и вязала шерстяной нагрудник отцу, свято исполняя заказ Марьи Алексевны; у другого окна, с другого конца стола, сидел Лопухов; локтем одной руки оперся на стол, и в этой руке была сигара, а другая рука у него была засунута в карман; расстояние между ним и Верочкою было аршина два, если не больше. Верочка больше смотрела на свое вязанье; Лопухов больше смотрел на сигару. Диспозиция успокоительная.
Услышала она следующее:
- .....Надобно так смотреть на жизнь? {38} - с этих слов начала слышать Марья Алексевна.
- Да, Вера Павловна, так надобно.
- Стало быть, правду говорят холодные практические люди, что человеком управляет только расчет выгоды?
- Они говорят правду. То, что называют возвышенными чувствами, идеальными стремлениями, - все это в общем ходе жизни совершенно ничтожно перед стремлением каждого к своей пользе, и в корне само состоит из того же стремления к пользе.
- Да вы, например, разве вы таков?
- А каков же, Вера Павловна? Вы послушайте, в чем существенная пружина всей моей жизни. Сущность моей жизни состояла до сих пор в том, что я учился, я готовился быть медиком. Прекрасно. Зачем отдал меня отец в гимназию? Он твердил мне: "учись, Митя: выучишься - чиновник будешь, нас с матерью кормить будешь, да и самому будет хорошо". Вот почему я учился; без этого расчета отец не отдал бы меня учиться: ведь семейству нужен был работник. Да и я сам, хотя полюбил ученье, стал ли бы тратить время на него, если бы не думал, что трата вознаградится с процентами? Я стал оканчивать курс в гимназии; убедил отца отпустить меня в Медицинскую академию, вместо того чтобы определять в чиновники. Как это произошло? Мы с отцом видели, что медики живут гораздо лучше канцелярских чиновников и столоначальников, выше которых не подняться бы мне. Вот вам причина, по которой я очутился и оставался в Академии - хороший кусок хлеба. Без этого расчета я не поступил бы в Академию и не оставался бы в ней.
35
Или вот: стал он приносить книги Верочке это Destinee . Тут все о сериях больше говорится ученая книга. - Речь идет о книге французского социалиста-утописта, ученика Фурье, В. Консидерана (Considerant, 1805894) "Destinee sociale" (1838 и ряд переизданий). Написанное по-французски заглавие малограмотная Марья Алексеевна читает, частично подставляя похожие русские буквы, как "Гостиная". Книгу Консидерана Чернышевский знал уже июне 1849 г., когда упомянул в дневнике об отдаче Консидерана под суд (т. I, тр. 287). Эту очень ценимую им работу Чернышевский в 1864 г. рекомендовал ссыльным полякам в Тобольске (С. Г. Стахевич. Среди политических преступников. См.: Н. Г. Чернышевский. 1828-1928, М., 1928, стр. 59). У Консидерана серии - одна из форм организации коллективного труда по системе Фурье.
36
"О религии, сочинение Людвига". - Речь " идет о книге немецкого философа-материалиста Людвига Фейербаха (Feuerbach, 1804-1872), оказавшего большое влияние на становление мировоззрения К. Маркса. Его книга "Das Wesen es Ghristenthums" ("Сущность христианства", 1841) пользовалась в России огромной популярностью: русские переводы ее были изданы в Москве (подпольно) 1861 г. и в Лондоне и Гейдельберге в 1861 и 1862 гг. В представлении плохо знавшего немецкий язык и невежественного Михаила Ивановича Людвиг отождествлялся с французским королем Людовиком XIV, которого он считает отцом Наполеона III; в действительности Наполеон III был сыном голландского короля Людовика-Бонапарта, брата Наполеона I.
38
...Надобно так смотреть на жизнь? - Лопухов до конца главы излагает Вере Павловне теорию разумного эгоизма. Она была, вслед за Фейербахом, теоретически разработана Чернышевским в статье "Антропологический принцип в философии" (Современник, 1860, э 4; Чернышевский, т. VII, стр. 222-295). В конспекте, составленном В. И. Лениным, книги Л. Фейербаха "Лекции о сущности религии" (между 1909 и 1911 гг.) он, приводя слова Фейербаха о том, что новая эпоха начинается там, "где против исключительного эгоизма нации или касты угнетенная масса или большинство выдвигает свой вполне законный эгоизм", пишет на полях: "Ср. Чернышевский", - имея в виду, очевидно, именно теорию разумного эгоизма (Полн. собр. соч., т. XXIX, стр. 58). Ср.: А. А. Азнауров. Этическое учение Н. Г. Чернышевского. М., 1960.