- У тебя вид такой, будто ты возвратился со свадьбы, после недельного пьянства... Скажи: пил?
- Было маленько...
- Ты что, одурел?! - гневно выкрикнул Доватор. - Мы ему такую задачу доверили, а он... Ну, не ожидал от тебя!
- Я задачу выполню, товарищ полковник...
- С пьяных глаз напролом полезешь, людей погубишь!
Осипов отмалчивался, хмурился... Доватор с ожесточением отодвинул рукой недопитый стакан.
- Голова должна быть чистой и ясной! Хоть бы немного выпил, для настроения, а то, извольте видеть... Ты знаешь, что это нетерпимо!
Осипов долго мял папиросу. Пожевывая губами, упорно смотрел под ноги. Письмо не выходило из головы, лежало на сердце тяжелым камнем.
- Ты передо мной не ломайся! - Доватор сдвинул брови, рывком схватил телефонную трубку. - Я тебя в передовой отряд не пущу.
- Лев Михайлович! - Осипов вскочил. Трясущимися руками одернул гимнастерку. Лицо исказилось, точно от боли. Над бровями крупинками поблескивал пот.
- Ну что? - жестко спросил Доватор, ухом прижимая к плечу телефонную трубку. Он вырвал из блокнота листок бумаги, искоса глянул на Осипова.
- Я сейчас способен такое сделать!.. - хрипло продолжал майор. - В десять раз больше, чем это нужно! Я уже отдал боевой приказ. Операцию прорыва несколько раз прорепетировали с командирами на боевых картах. У меня все рассчитано до мелочей. Я ручаюсь за успех головой! Нельзя изменять приказ, да и незачем...
Доватор швырнул трубку, захлопнул блокнот. Встал, подошел к окну. На минуту задумался, потом решительно снял с гвоздя бурку, накинул ее на плечи.
- Выводи коней! - коротко приказал Сергею, завязывая на груди ремешки. Передернул плечами, под буркой заскрипели ремни. Надел было на правую руку кожаную перчатку, но тут же, стащив ее, взял телефонную трубку.
- Карпенков, ко мне! Выступаем сейчас.
- Но ведь это раньше времени, Лев Михайлович!
Осипов вскочил, впился глазами в часы.
- Выводи полк на исходное положение.
Осипов, гремя шашкой, кинулся к двери. Доватор поймал его за плечо, повернул к себе лицом. Посмотрел в глаза.
- Подведешь, Антон, не прощу. Понимаешь? Я тебя люблю, как брата. Больше того, уважаю тебя как человека, смелого, волевого командира. Мне больно смотреть на тебя... Мы отвечаем за каждого человека, и не время хандрить, понимаешь? Это равносильно предательству! - стиснул он трубку рукой, не спуская глаз с Осипова.
- Лев Михайлович! - Осипов скривил губы. - Ты жестоко несправедлив ко мне... Я сейчас сам себе судья. - Не оборачиваясь, проговорил у порога: Начну с сегодняшнего дня приводить в исполнение приговор!..
В сенцах он чуть не столкнулся с подполковником Карпенковым, который входил вместе с капитаном Наумовым.
Последних слов Осипова Доватор не слышал. Стоял у телефона и говорил: "Волга, Волга-три", быстро к аппарату. "Ока-шесть", к аппарату. Разъединить!" - от нетерпения покусывал губы, над переносицей резче обозначились морщины.
Слышал, как командиры дивизий взяли трубки, продували их. Лицо Доватора оживилось, вспыхнули в глазах азартные искорки. Наклонившись к аппарату, проговорил одно-единственное слово: "Москва". Крепко сжимая в кулаке трубку, раздельно добавил: "Еще повторяю - Москва!"
По висевшим на деревьях телефонным проводам невидимой электрической искрой летело магическое слово.
..."Москва!" - сурово говорит телефонист с пышными усами, надевает каску и выключает телефон. "Москва", - повторяет другой где-то в глубоком блиндаже и вешает на грудь автомат. "Москва", - тоненьким голоском говорит девушка-телефонистка, укрывшаяся в густых елках.
От ее выкрика вздремнувший было капитан спокойно берет вторую трубку, говорит одно слово. Где-то в кустах щелкают замки артиллерийских орудий, взблескивают медные гильзы, и белые головки снарядов исчезают в стволах. Танкисты в промасленных комбинезонах гремят ключами, заводят моторы, на башнях вздрагивает маскировка и валится под ожившие гусеницы.
На полном галопе мчатся делегаты связи, развозя пакеты с сургучной печатью, с написанным крупными буквами символическим словом - "Москва".
В сумерках на фоне темнеющего леса всадник высоко поднимает горн. Призывно поет труба боевую тревогу. По лесу разливаются мощные звуки.
Подседланные кони поднимают головы, тревожно шевелят ушами. В темноте виднеются туго набитые переметные сумы, скатки шинелей.
- По-о-о ко-о-о-оня-я-ям! - распевно звучит команда.
Нина провожала Алексея в медсанбат. Алексей ехал на ее коне, она шла пешком.
Около госпитальной палатки стоял часовой с ружьем. Алексей молча слез с коня. Молчала и Нина.
Алексей первый нарушил молчание:
- Все друзья мои, товарищи идут в операцию, да еще в какую! А у лейтенанта Гордиенко, видите ли, дырка на ноге! Он остается, будет на койке валяться да молочко попивать... В партизаны уйду! Пусть не берут...
- Но ты же ранен...
- Подумаешь! Вот если напрочь ногу отхватят, тогда уже все равно: сиди на завалинке да пиликай на баяне...
Сигнальная труба запела тревожно и призывно. Звуки доходят до самого сердца. Надо быть конником, чтобы понять всю силу и властность кавалерийского сигнала.
Нина заторопилась. Сунула Алексею свернутую бумажку - направление в госпиталь.
- Ну, Алеша, мне пора!.. Сам уж отдай, тебя тут запишут... По-детски кривит губы, морщится. Заплакать нельзя: стыдно.
- Тебе приказали под расписку меня сдать, - зло сказал Алексей. Ладно, садись...
Нина взялась за луку, никак не могла угодить ногой в стремя. Конь беспокойно косился, намереваясь поймать ее за плечо.
- Стоять! - крикнул Алексей на коня. - Эх, вояка!.. Дай подсажу.
Нина торопливо прижалась губами к его щеке. Алексей обнял ее, крепко поцеловал в губы. Часовой круто повернулся и пошел в другую сторону. Алексей подхватил Нину под мышки и, как ребенка, усадил в седло.
- Может, поедем двое на одной?
- Не шути, Алексей, - тихо ответила Нина, разбирая поводья.
- Я не шучу. Дай мне коня, а сама оставайся здесь...
Нина резко хлестнула коня, мелкой рысцой поехала вдоль просеки. Оглянувшись, помахала рукой. Алексей стоял под деревом...
Загудела смоленская земля от переступа тысяч конских копыт. Сердито выглядывали из вьюков тупые мордочки станковых пулеметов, минометные стволы. Пофыркивали красавцы степные дончаки, вскидывали головы, требуя повода.
Идет конница мерной поступью...
Гордиенков стоял один, смотрел на мощное передвижение кавалерийских полков с невольным восторгом. А над ним вздрагивали молодые березки, роняли на землю листья... Потом он не выдержал: подбежал к коновязи, выбрал коня и - помчался за только что ушедшими полками.
И вдруг под ногами качнулась, дрогнула земля. Медные голоса наших пушек ударили дружным залпом. По лесу прокатилось металлическое эхо.
Началась артиллерийская подготовка.
Ч А С Т Ь В Т О Р А Я
ГЛАВА 1
Во второй половине августа 1941 года части гитлеровской армии спешно перегруппировались в районе Пречистая - Духовщина Смоленской области.
В этом же районе сосредоточивались резервные части, по преимуществу танковые, под командованием генерала Штрауса. На его танках были нарисованы лев и ведьма - получеловек-полузверь, с хвостом, с пылающим факелом в руках, похожим на метлу.
Эти танки, несущие на себе символ разрушения и смерти, должны были, по замыслам фашистов, пройти в марш-параде по Москве. К занятию Москвы фашисты тщательно подготовились. В деревнях Смоленщины расположились специальные батальоны жандармерии; зондеркоманды со своими душегубками; коменданты, получившие назначения и неограниченные права для управления районами Москвы и ее окрестностей; представители торговых концернов, фирм, компаний и прочие дельцы, тащившиеся за армиями в надежде на быстрое обогащение. Некоторые из них были даже со своими женами.
Здесь находился и майор Круфт, бывший берлинский адвокат, шурин полковника Густава Штрумфа. Майор Круфт любил дачную, лесистую местность. Он выпросил себе должность коменданта Ростокинского района... А пока, от нечего делать, он, большой любитель радио, денег и аферы, занимался ловлей радиопередач и пытался расшифровывать сложные коды. Майор Круфт не переставал удивляться: вместо объявления о капитуляции русские непрерывно передавали по радио песни и музыку...