Когда же Уэнхем расхвалил Пенову статью; когда лорд Фальконет, со слов своего сына, Пэрси Попджоя, лестно отозвался о его талантах; когда сам великий лорд Стайн, которому майор показал газету, изволил много смеяться, сказал, что это, черт возьми, здорово и теперь наша Мафборо взовьется, как китиха от удара гарпуном, - тогда и майору ничего не осталось, как восхищаться племянником, уверять всех и каждого, что из юного негодяя выйдет толк, он-то всегда это говорил; тогда он дрожащей от радости рукой написал вдове письмо, в котором пересказал мнения великих мира сего о ее сыне, а второе письмо написал юному негодяю, спрашивая, когда он намерен позавтракать бараньей отбивной со своим старым дядюшкой, и сообщая, что ему велено привести Пена на обед в Гонт-Хаус, ибо лорд Стайн любит, чтобы его развлекали, - будь то чудачеством, остроумием или тупостью, веселыми шутками, ханжеским враньем или чем иным. Пен перебросил это письмо через стол Уорингтону и, вероятно, почувствовал себя уязвленным, когда тот не проявил к нему особенного интереса.
Отвага начинающих критиков безгранична. Они взбираются на судейское кресло и без колебаний выносят приговор самым сложным, самым глубоким произведениям. Попадись Пену в ту пору "История" Маколея или "Астрономия" Гершеля, он перелистал бы их, обдумал, пока курил сигару, а затем милостиво и покровительственно изъявил бы авторам свое одобрение. С помощью французского биографического словаря Мишо и библиотеки Британского музея он наловчился делать краткие обзоры того или иного периода истории и как бы мимоходом упоминать имена, даты и события, чем повергал в изумление свою матушку, поражавшуюся, когда ее мальчик успел столько прочесть и узнать, да и самого себя тоже, ибо, перечитывая свои статьи спустя два-три месяца после их написания, он уже не помнил ни предмета, ни книг, к которым обращался за справками. Мистер Пенденнис не скрывает, что в ту пору он согласился бы хоть завтра высказать свое мнение о величайших ученых мира или написать отзыв на "Энциклопедию". К счастью, рядом был Уорингтон, который дразнил его и непрерывными насмешками умерял его самомнение, иначе он стал бы совсем уж невыносим; надо сказать, что Шендону нравилась бесшабашная лихость его молодого помощника, и блестящие, легковесные статейки Пена он даже предпочитал более солидному материалу, который поставлял его старший товарищ.
Однако если мистера Пена позволительно обвинить нахальстве и, известной поспешности суждений, зато он был честный критик, слишком честный и прямодушный, как считал Бангэиг, очень недовольный его беспристрастностью. Однажды Пен крупно поспорил по этому поводу со своим начальством капитаном.
- Опомнитесь, мистер Пенденнис, - сказал Шендон. - Что вы наделали? Расхвалили книгу, которая вышла у Бэкона! Бангэй рвал и метал, когда увидел эту статью, - ведь фирмы-то на ножах!
Пен широко раскрыл глаза.
- Вы что же, хотите сказать, что мы не должны хвалить книгу, если ее выпустил Бэкон? Что даже если его книги хороши, мы должны их ругать?
- Мой милый юный друг, как вы думаете, ради чего благонамеренный издатель заводит в своей газете отдел критики? Рада пользы своего конкурента?
- Нет, конечно, ради собственной пользы, но и для того, чтобы говорить правду - ruat ooelum {Пусть хоть небеса упадут (лат.).}, говорить правду.
- А мой проспект, - невесело рассмеялся Шендон, - расцениваете ли вы его как образец математически точного соответствия истине?
- Простите меня, но речь не о нем, - сказал Пен, - и не думаю, чтобы вам так уж хотелось его обсуждать. Кое-какие сомнения этот ваш проспект у меня вызвал, я поделился ими с моим другом Уорингтоном. Но, - продолжал он, - мы решили презреть то обстоятельство, что проспект сверх меры поэтичен и содержит мелкие неточности, что великан на афише намалеван крупнее, чем тот, живой, который прячется в балагане; а значит, мы можем участвовать в представлении, не теряя доброго имени и не греша против совести. Ведь мы только музыканты, а зазывала - вы.
- И хозяин цирка я, - сказал Шендон. - Ну что ж, очень рад, что совесть позволила вам играть в нашем оркестре.
- Все это так, - возразил Пен, не желая отступать от своей благородной позиции, - но в Англии мы все - члены той или иной партии, и я буду верен своей партии, как истинный британец. Я буду всячески поддерживать свою сторону - дурак тот, кто ссорится со своими; и я готов бить противника - но лишь по правилам честной игры, капитан, имейте это в виду. Всю правду, очевидно, не скажешь; но говорить только правду можно, и, клянусь честью, я лучше буду голодать, лучше не заработаю больше ни пенса своим пером (этим грозным оружием Пен пользовался уже недель шесть и говорил о нем с уважением и восторгом), нежели нанесу противнику запрещенный удар или не отдам ему должного, если мне предложат о нем высказаться.
- Ладно, мистер Пенденнис, когда нам потребуется сокрушить Бэкона, мы подберем для этого какой-нибудь другой молот, - сказал Шендон с неизлечимым благодушием, а про себя, вероятно, подумал: "Долго ли ты, братец, останешься таким чистюлей?" Сам он уже давно не был так щепетилен. Он столько лет сражался и убивал под любыми знаменами, что теперь никаких мучений от этого не испытывал. - Очень уж у вас нежная совесть, мистер Пенденнис, - продолжал он вслух. - Это - привилегия всех новичков, я и сам, может быть, когда-то был таким же, но после того как потолкаешься в свете, этот пушок стирается, и я лично не считаю нужным наводить искусственный румянец, как то делает наш благочестивый друг Уэнхем или образец добродетели - Уэг.
- Право не знаю, капитан, что хуже - ханжество или цинизм.
- Первое, во всяком случае, прибыльнее, - сказал Шендон, кусая ногти. Этот Уэнхем - тупой и скучный шарлатан, а видали, в какой коляске он ездит на обеды? Миссис Шендон, бедняжка, не скоро дождется собственного выезда!
Шагая по улице после этой словесной схватки, Пен мысленно дописывал мораль к басне капитана: "Вот человек, щедро наделенный талантом, умом, знаниями, чувствами, - и все это он загубил, потому что пошел на сделку со своей совестью и перестал себя уважать. А ты, Пен, сумеешь ли сохранить себя? Самомнения у тебя хоть отбавляй. Неужели ты продашь честь за бутылку? Нет, если будет на то милость божия, мы будем честны, что бы ни случилось, и уста наши, когда раскроются, будут произносить только правду".